Слёзы Лимба: Книга третья

Январь, 1928 год

Ибо таковые лжеапостолы, лукавые делатели, принимают вид Апостолов Христовых. И не удивительно: потому что сам сатана принимает вид Ангела света.

— Второе послание к Коринфянам, 11:13–14

Слезы обжигали щеки Татьяны, но она их не замечала. Все ее существо было приковано к искореженной могиле Эрвана. Ее руки в тонких кожаных перчатках дрожали, колени под тяжелым шерстяным пальто подгибались. Лишь вчера она принесла сюда хрупкие хризантемы, но ночной мороз безжалостно сжег их лепестки, оставив почерневшие, жалкие остовы. Сегодняшний букет лежал рядом, на комьях смерзшейся глины. С нечеловеческим усилием Татьяна сама поправила покосившееся мраморное надгробие. Тот, кто это сделал, спешил. Яму он забросал кое-как, и оттаявшая под тяжестью плиты земля просела, пустив по правому краю камня уродливую трещину. Внутри, под расколотыми досками гроба, была лишь пустота, пахнущая тлением и сыростью. Тела не было. Она провела кончиками пальцев по высеченной дате смерти, закрыв глаза. Ветер зашелестел в голых ветвях тиса, словно старик что-то шептал ей на ухо. Мелкий, колючий снег начал падать с низкого свинцового неба, оседая белесой пылью на ее черном фетровом клоше. Татьяна отряхнула землю с перчаток, медленно поднялась на ноги. Ее скорбящий взгляд упал на свежие цветы. Эрван их не получит. «Это сделал Себастьян». Слова Ким Юна, сказанные вчера за завтраком в туманном лондонском кафе, прозвучали в ее голове с оглушительной ясностью. Он сидел напротив, его лицо, обычно непроницаемое, было напряжено. «Я боялся сообщать вам, мисс Хапперт, — его голос был тихим, почти извиняющимся. — Но это мой долг. И инспектор Невилл настаивал, чтобы вы знали. Детектив Себастьян Моран объявлен в розыск». «Кости… Зачем ему кости Эрвана?» — прошептала она, и фарфоровая чашка в ее руке дрогнула. «Этого мы и не можем понять, — Ким Юн покачал головой. — Он не оставил ни единой зацепки, ни малейшего намека, куда мог направиться. Словно растворился в лондонском смоге». Первым делом после того разговора Татьяна поехала к дому Себастьяна. Уже на подъезде стало ясно, что произошло нечто чудовищное. Целая улица, где он снимал квартиру, лежала в руинах. Остовы сгоревших автомобилей ржавели под снегом. Фасады домов, изъеденные словно оспой, чернели копотью. Воздух до сих пор едко пах горелой резиной и краской. Перепуганные местные жители, которых опрашивали констебли, шептались о невероятном: об огромном, живом облаке пыли, которое с ревом пронеслось по улице, снося все на своем пути. Двадцать семь погибших. Некоторые тела, как говорили, были расплющены о кирпичные стены с такой силой, что их кровь навечно впеклась в старый лондонский кирпич. Официальная версия Скотланд-Ярда, напечатанная в «Daily Mail» — взрыв бытового газа. Уже второй за последнее время. Первый прогремел в доме Кристины. И она, вместе с детьми, бесследно исчезла. «Это ведь был не газ, правда?» — спросила она тогда у Ким Юна, глядя, как он медленно помешивает сахар в своем чае. «А вы предпочитаете верить в разумное облако пыли, мисс Хапперт? — он поднял на нее свой спокойный, немигающий взгляд. — Вы ведь знаете ответ. Так зачем задаете вопросы?» От мыслей ее оторвал скрип ворот кладбища. Пора было уходить.

***

Это был ее первый день в полицейском участке после исчезновения. Знакомые запахи сырых плащей, табака и карболки больше не успокаивали, а вызывали глухую тревогу. Едва она вошла, ее тут же вызвал к себе инспектор Невилл. «С возвращением, мисс Хапперт, — сказал он без лишних предисловий, его лицо было уставшим и строгим. — Боюсь, у нас нет времени на сантименты. Произошли события, требующие вашего внимания». На его столе лежала тонкая папка. Он пододвинул ее к Татьяне. Внутри было два листа бумаги. «Это заявления об уходе по собственному желанию. Одно от мисс Дей, второе… ваше, — инспектор сделал паузу, внимательно глядя на нее. — Детектив Моран интересовался ими незадолго до того, как исчез. Полагал, что это подделка. Теперь, когда вы здесь, я склонен с ним согласиться». Татьяна взяла в руки верхний лист. Заявление Кристины. Ее сердце сжалось от дурного предчувствия. А затем она увидела второй лист, и ее дыхание замерло. Ее собственное имя, выведенное до боли знакомым почерком. Ее почерком. Она положила оба документа рядом на потертую поверхность инспекторского стола. Тот же мелкий, торопливый наклон, те же небрежные росчерки, идеально имитирующие ее манеру письма в спешке. Но она этого не писала. Холод пробежал по ее спине. «Подделать подобное… — прошептала она, не веря своим глазам. — Это работа профессионала высочайшего класса». Женщина сжала голову ладонями, помассировала виски. Неужели тот, кто стоял за этим, верил, что так просто заметет следы? Или он был уверен, что двух сотрудниц полицейского участка, никто и не станет искать? Она снова всмотрелась в подпись Кристины. Что с ней стало? Где Эмми и Адам? Заявление было передано инспектору через два дня после «взрыва». Значит, на тот момент Кристина, скорее всего, была еще жива. Но почему инспектор Невилл, опытный сыщик, принял эти фальшивки? Почему подписал их? Может, он что-то скрывает? Или просто не хочет видеть то, что лежит на поверхности?

***

Вечером они с Ким Юном снова встретились в том же небольшом кафе у Чаринг-Кросс. За окном метель превратилась в настоящий снегопад. Тяжелые, мокрые хлопья лепили на стекла, и мир за ними казался размытым и нереальным. Редкие автомобили и омнибусы двигались медленно, их фары пробивали белую мглу, а шины глухо шипели по снежной каше. Татьяна не чувствовала голода и заказала лишь тарелку куриного бульона с лапшой. Ким Юн, очевидно, уже поужинал — перед ним стоял лишь стакан с клюквенным морсом. Сегодня он выглядел особенно опрятно: белоснежный крахмальный воротничок, перламутровые запонки в манжетах. На миг Татьяна залюбовалась им. Он казался таким юным, почти мальчиком, но стоило ему заговорить, и эта иллюзия рассеивалась. В его глазах таилась мудрость человека, прожившего не одну жизнь. — Как вы думаете, есть ли связь между моим заявлением и заявлением Кристины? Между мной и ею? — спросила Татьяна, нарушив молчание. — Я не думаю, — ответил он, не отрывая от нее взгляда. — Я уверен. Осталось понять, кто дергает за ниточки. Внезапно Татьяна почувствовала слабую, тянущую боль внизу живота. Она невольно коснулась его ладонью. Это было мимолетное движение, но Ким Юн заметил его. Он ничего не сказал, лишь его взгляд на долю секунды стал теплее, в нем промелькнуло что-то похожее на понимание и тревогу. Женщина быстро доела свой бульон и снова посмотрела в окно. Снег валил стеной. Город тонул в белом безмолвии. Такой погоды она не помнила уже много лет. И странное дело — при таком снегопаде совсем не было мороза. Воздух был влажным и почти теплым. Татьяна сняла свой промокший клош, ощутив, как вспотели под ним волосы. Лондон за окном казался призрачным, и в этом призрачном городе происходили вещи, которым не было разумного объяснения. И она была в самом их центре. — Вы помните хотя бы что-то, что могло способствовать… вашей беременности? Она покачала головой, глядя на узоры, которые мороз рисовал на стекле. — Нет… Ничего отчётливого. Я не помню… насилия. Не в том смысле, как вы думаете, — она сделала паузу, подбирая слова. — Только боль. Тупую, глубинную… И кровь. Помню, что было много крови. Но все это было как в лихорадочном сне. Не было ни стен, ни лиц. Лишь тьма и всполохи света. А потом… я увидела, как во мне зародилась жизнь. Не как в нашем мире. Словно… его просто поместили внутрь. Словно семя посадили в почву. Ким Юн задумчиво кивнул, его взгляд был прикован к ее лицу. — Но я догадываюсь, кто может быть отцом, — продолжила она. Сказать это было сложнее всего. — Кто же? Ее голос упал до едва слышного шепота, и она опустила ресницы, словно имя было раскаленным клеймом, которое она не решалась произнести вслух. — Джордж Майлз. Было видно, что одно лишь это имя стоило ей огромных усилий. — Почему вы так решили? — мягко спросил он. — Что-то внутри… подсказывает мне. Интуиция, — она горько усмехнулась. — Я уже носила его ребенка. Восемь лет назад. Он… надругался надо мной. Был ли он пьян, был ли не в себе — не знаю. Да и какая разница… Я забеременела. Когда живот стал чуть заметен, я… я решила эту проблему. Нашла одну женщину в Ист-Энде. Эрван… он ведь считал ребенка своим. Когда я все сделала, он… он не простил. Назвал меня убийцей. А я не могла ему сказать правду, не могла назвать имя того человека. Ким Юн не перебивал. Его пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак, потом разжались. Это было единственное движение, выдававшее его внутреннее напряжение. — И теперь… — ее голос дрогнул, — теперь мне кажется, что тот ребенок вернулся. Я была в каком-то другом мире. Думаю, вы понимаете, о чем я. У меня чувство, что вы там тоже были. И этот ребенок был там. Он вернулся к матери, которая от него избавилась. И теперь он растет. Готовится появиться на свет. Произнеся это вслух, Татьяна словно выпустила из себя последние силы. Стены кафе вдруг стали давить на нее, гул голосов — раздражать. Ей нужно было немедленно уйти. Она вскинула руку, подзывая официанта. — Счет, будьте добры. — Вы уже уходите? — в голосе Ким Юна прозвучало удивление. — Да. Я сняла номер в пансионе здесь, неподалеку. — Она достала из ридикюля маленький блокнот и карандаш, торопливо написала адрес и протянула ему листок. — Знаю, вы настаиваете, чтобы я была под присмотром. Но я так больше не могу. Я устала прятаться. Мне нужно побыть одной. — Это ваш выбор, Татьяна, — сказал он спокойно. — Я понимаю, что вам нужно все осмыслить. Я остановился в отеле на той же улице. Буду признателен, если вы позвоните портье вечером и попросите соединить со мной. Просто чтобы я знал, что у вас все в порядке. — Хорошо. Я позвоню. — Она оставила на столе несколько шиллингов, поспешно надела пальто и, не оглядываясь, направилась к выходу. Ким Юн нагнал ее уже на тротуаре, на ходу застегивая пуговицы тяжелого пальто. Снег валил густыми, тяжелыми хлопьями. Женщина удивленно посмотрела на него. — Вы что-то хотели сказать? — Позволите вас проводить? — И тут он улыбнулся. Впервые за все время их знакомства — не вежливой формальной ухмылкой, а настоящей, теплой улыбкой, от которой в его темных глазах зажглись искорки. — Я не настаиваю. Просто хочу быть уверенным, что вы доберетесь без приключений. Погода скверная. На мгновение Татьяна растерялась. — Хорошо, — наконец согласилась она, и, подойдя ближе, инстинктивным жестом стряхнула снег с его плеч. — Вам бы следовало носить шляпу. Все волосы промокнут. — Я люблю снегопад, — ответил он, и его улыбка стала шире. — И совершенно его не боюсь. Он осторожно, но уверенно взял Татьяну под руку, и они медленно пошли вдоль заснеженной улицы, проваливаясь в белую тишину. Вечерело. Вспыхнули газовые фонари, их туманный золотистый свет ловил кружащиеся снежинки, превращая метель в безмолвный вальс мириадов крошечных, неистовых мотыльков. Татьяна залюбовалась снегопадом. Он был еще девственно-белым, не тронутым сажей из выхлопных труб автомобилей. И пах по-особенному. Едкий запах угольного дыма и бензина был чудесным образом смыт, и воздух стал чистым и колким, будто она очутилась где-то высоко в горах. У нее даже на миг закружилась голова. Тепло руки Ким Юна сквозь ее перчатку было осязаемым якорем в этом белом вихре. От него исходил тонкий, чистый аромат — сандал и что-то холодное, вроде джина. Смущающая волна тепла прошла по телу Татьяны от этой внезапной близости, но отстраняться не хотелось. Она лишь старалась гнать от себя мысль, что находит мистера Юна притягательным. Она видела много красивых мужчин, актеров с киноэкрана и джентльменов в дорогих костюмах. Но в этом человеке было нечто иное, что влекло к нему. Редкое сочетание мужской решительности и почти женской мягкости во взгляде. — Вы женаты, мистер Юн? — вопрос сорвался с ее губ прежде, чем она успела его обдумать. — Помолвлен. — Она красива? — Очень, — ответил он, не отводя взгляда от ее лица. — Она чем-то напоминает вас. В ней столько же храбрости. И та же чистота духа, которую я редко встречал. — Ох, мистер Юн… — из ее горла вырвался горький, надтреснутый смешок. — Вы глубоко заблуждаетесь. Чистота — это слово ко мне неприменимо. Я за свою жизнь совершила столько ужасного… И вряд ли когда-нибудь смогу себя простить. Как бы сильно ни хотела. — Вы верите в Бога? — его вопрос не прозвучал неуместно. Он словно заглянул в самую суть ее боли. — Я хотела бы верить. — Многим вера помогает отпустить свои грехи. Все мы… — Позвольте, — перебила она, ее голос стал жестче. — Думаете, если бы был Бог, он допустил бы ту несправедливость, что цепляется за меня все эти годы? Этот бог слишком жесток, вы не находите? Он слышит наши молитвы, но в ответ лишь заставляет страдать, рыдать по ночам, изнывать от мук. Я бы вошла в церковь лишь для того, чтобы задать ему один-единственный вопрос: «За что?» Он остановился, и его рука на ее локте мягко развернула ее. — Тогда пойдемте. Татьяна проследила за его взглядом. Они стояли у подножия огромного, выложенного из красного кирпича собора, чьи башни терялись в снежной мгле. К его массивным дверям стекался ручеек закутанных в темные пальто людей. Кажется, начиналось вечернее богослужение. И тут ударил колокол. Раз. Два. Три. Каждый его гулкий удар отдавался в груди Татьяны физической болью. Она замерла как вкопанная, звук парализовал ее. Ким Юн посмотрел на нее с какой-то тихой, почти материнской заботой. — Вход открыт для всех, Татьяна. Вы сможете задать свой вопрос. Вы ведь так долго не говорили с Ним. — Моя мать была очень набожной. Она заставляла меня верить, — прошептала Татьяна, слова давались ей с трудом. — Я молилась каждый день, до боли в пальцах перебирала четки, когда было страшно. Но Бог молчал. Он всегда молчал. Я никогда не чувствовала Его. Ни тогда, ни сейчас. — Мы просто посмотрим, — мягко настаивал он. Она кивнула, не владея собой. Страх сковывал ее, колени дрожали, но ноги почему-то шли вперед. Собор вырастал перед ней, превращаясь в колосса, его шпиль пронзал серое небо. Ей казалось, что каждый прихожанин, входящий в двери, бросает на нее удивленный, осуждающий взгляд, будто видит насквозь ее безбожную душу и брезгливо отшатывается. Они поднялись по стертым каменным ступеням, переступили порог. Внутри царил полумрак, пахло ладаном, тающим воском и сырым камнем. Люди молча рассаживались на длинные дубовые скамьи. Те, кому не хватило места, стояли у массивных колонн. Татьяне отчаянно хотелось развернуться и бежать. Но он вел ее все дальше вглубь. Сзади раздался тяжелый, скрипучий стук — массивные двери закрыли. Женщина судорожно сглотнула. Она посмотрела на Ким Юна, но тот уже не смотрел на нее. Его взгляд был устремлен на священников в белых облачениях, идущих к алтарю. Татьяна не чувствовала ни покоя, ни благости. Напротив, ее словно сковали невидимыми чугунными цепями, заставляя держать спину прямо. Сердце бешено колотилось о ребра. Она невольно принялась едва заметно похлопывать себя по груди, пытаясь унять дрожь, которую, казалось, должны были видеть все вокруг. — Я вам солгал, — прошептал Ким Юн, и его теплое дыхание коснулось ее уха. — Прошу меня извинить. — О чем вы говорите? — У меня нет невесты. Это ложь, которую я говорю всем. Татьяна почувствовала, как слабая, усталая улыбка тронула ее губы. — Если честно, я так и подумала. Странно, но его тихий голос, его близость действовали на нее как бальзам. Густая, давящая атмосфера собора словно отступила. Черные рясы священников и монотонное пение на латыни перестали казаться зловещими, превратившись в простой фон. Женщина чуть прижалась к его плечу, ища опоры, и уставилась в каменный пол, испещренный трещинами. — Почему вы так подумали? — его шепот был едва слышен. — Вы проводите со мной слишком много времени. Это непозволительно для помолвленного мужчины. Разве что вы из тех, кто не прочь завести интрижку на стороне. А вы не похожи на такого. Слишком… порядочны. Возможно, последние слова она произнесла чуть громче, чем следовало. Сидевшая впереди женщина с суровым лицом обернулась и метнула на Татьяну такой злобный, осуждающий взгляд, что по коже пробежали мурашки. — Моя невеста умерла, — прошептал Ким Юн, когда женщина отвернулась. — Очень давно. — Мне… мне жаль, — выдохнула Татьяна. — Поэтому я прихожу сюда. Чтобы поговорить с ней. — Почему именно сюда? Разве не принято навещать могилу? — У нее нет могилы. Ее тело кремировали, — тепло ушло из его голоса, его заменил хрупкий лед. Он резко замолчал, и стена между ними выросла вновь. Татьяна не решалась продолжать. Она боялась не столько потревожить его боль, сколько вновь навлечь на себя гнев той жуткой прихожанки. «Так вот в чем дело», — подумала она. Он лгал не для того, чтобы обмануть, а чтобы защитить свое горе. Проще казаться счастливым и устроенным, чем снова и снова объяснять миру, почему твое сердце разбито вдребезги. Что же заставило его открыться именно ей? «Возможно, он почувствовал, что только я смогу понять его боль?» — Вы пытались полюбить снова? — очередной вопрос сорвался с ее губ сам собой. — Пытался, — ответил он шепотом. — Но в каждой женщине я искал ее. Я знал ее с самого детства. Всю свою сознательную жизнь. Потерять ее — это как если бы у меня отняли саму возможность дышать. Внезапно ее руки коснулась сухая, похожая на птичью лапку кисть. Татьяна вздрогнула и обернулась. Рядом стояла сгорбленная старуха, вся закутанная в черное, ее лицо было скрыто под плотной траурной вуалью. Ким Юн мгновенно напрягся. Он посмотрел на нее с такой настороженностью, что Татьяна почувствовала укол страха. Мягко, но настойчиво молодой человек потянул Хапперт в сторону. Но старуха, двигаясь с неожиданной проворностью, последовала за ними. — Постойте! — ее голос был сухим, как шелест осенних листьев. — Не уходите, Татьяна! Татьяна замерла. Откуда она знает мое имя? Ким Юн что-то неразборчиво прошипел, призывая ее уйти, покинуть собор немедленно. В его глазах мелькнул почти животный страх. Но Татьяна лишь мягко высвободила свою руку и ободряюще улыбнулась ему. — Подождите меня у выхода. Пожалуйста. Он колебался, его взгляд был прикован к темной фигуре старухи. В нем читалась готовность в любой момент броситься на нее, как сторожевой пес. Наконец, он нехотя кивнул и отступил в тень, не сводя с них глаз. Пожилая леди жестом поманила Татьяну за собой, в более темный и безлюдный угол собора, за массивную колонну. Ким Юн исчез из поля зрения. Татьяна почувствовала, как ее сердце забилось чаще. Но старуха не выглядела угрожающе. — Зря вы водитесь с этим человеком, миссис Хапперт, — прошелестела она. — Неужели вы не понимаете? Вы в ловушке. Там, где вы были, вас защищали. Здесь — нет. Ким Юн — дьявол. — Последнее слово она выдохнула с таким ужасом и убежденностью, что у Татьяны похолодело внутри. — Кто вы? Как вы… Старушка дрожащей рукой приподняла край вуали. Татьяна ахнула, отшатнувшись назад. Она не верила своим глазам. Это была Анна. Но не та цветущая, полная жизни женщина, которую она знала. Перед ней стоял ее призрак — иссохший, сломленный, с пергаментной кожей и запавшими глазами. Она еле стояла на ногах, судорожно цепляясь за воздух, словно за невидимую трость. Ледяная хватка Анны впилась в руку Татьяны, а ее глаза, полные отчаянной мольбы, сверлили ее насквозь. — То, что было с вами в том доме, — иллюзия, это правда, — проскрежетал голос, лишь отдаленно напоминавший голос Анны. — Но только Она сможет вас спасти. И ваше Дитя. Доктор Ломан знал об этом. Он все предвидел. И поручил мне защищать вас. — Что вы сделали со мной? Это вы поили меня барбитуратами? — Татьяна с отвращением вырвала руку. — Это были вы. С самого начала. В лечебнице… А теперь здесь… — Вас нужно было спрятать! Ослабить! Эти лекарства глушили потустороннее влияние! Дитя должно родиться! Анна закашлялась, и кожа на ее лице пошла морщинами, как сминаемая бумага. Она дряхлела на глазах, скулы проступили, превращая лицо в череп. — Это не Анна, — в ужасе прошептала Татьяна, лихорадочно ища глазами Ким Юна в полумраке. — Не убежишь, — проскрежетало существо, и за словами последовал сухой, трескучий смех, от которого кровь застыла в жилах. — Ты — это я. Мы едины. — Кто ты?! — ТАТЬЯНА! — раздался отчаянный крик Ким Юна где-то из центра зала. — НЕ СМОТРИТЕ В ЕЕ ГЛАЗА! Словно в ответ на крик, глазницы существа налились кровью, и алые слезы заструились по щекам, провалившимся до самой ключицы. Седые волосы посыпались с головы, как пепел. Тело изогнулось в неестественной судороге, и оно зарычало — низким, утробным звуком. Внезапно рядом возник Ким Юн. Грохот выстрела оглушил, разорвав священную тишину. В его руке дымился револьвер, направленный прямо на тварь. Татьяна вскрикнула, попыталась остановить его, но он выстрелил снова. Тело Анны лопнуло, словно перезрелый плод, распавшись на мириады частиц черной, живой сажи. Вихрь взмыл к резному потолку собора. Начался ад. Первый вопль утонул в сотне других, и обезумевшая толпа хлынула к выходу. Это была уже не группа людей, а единая, живая волна паники, давящая и топчущая все на своем пути. Глухие удары кулаков и тел о массивные дубовые двери отдавались по всему собору, но те не поддавались, запертые намертво. Тем временем черный вихрь с неестественным, шипящим гулом метнулся к потолку. Черное облако, двигаясь с немыслимой скоростью, врезалось в гигантскую бронзовую люстру. Удар был подобен раскату грома. Раздался визжащий скрежет рвущегося металла. На мгновение исполинская махина из бронзы и хрусталя замерла, повиснув на последней цепи, а затем сорвалась вниз. Для Татьяны время словно замедлилось. Она видела, как сотни свечей гаснут в потоке воздуха, как хрустальные подвески разлетаются во все стороны смертоносным дождем, как огромная тень накрывает кричащие, искаженные ужасом лица в самом центре нефа. Люстра рухнула в живое море обезумевших тел. Треск ломающихся скамей и костей, звон тысяч осколков. В ту же секунду оранжевая вспышка озарила мрачный зал: уцелевшие свечи подожгли сухие алтарные драпировки. Ким Юн выстрелил еще несколько раз в мечущееся под потолком облако, но пули проходили сквозь него, не причиняя вреда. — Найдите укрытие! — крикнул он Татьяне сквозь шум. — Что происходит?! — рыдая, закричала она в ответ. Обезумевшая толпа неслась мимо, едва не сбивая их с ног. Люди выламывали витражи, выпрыгивая на заснеженную улицу. Облако с ревом спикировало вниз и ударило в одну из несущих колонн. Та накренилась и рухнула, раздавив группу людей в кровавую лепешку. Осколки мрамора разлетелись во все стороны. Татьяна видела, как один из них летит прямо на них. Ким Юн толкнул ее, но было поздно. Острый, рвущий удар в спину отбросил ее в сторону, как тряпичную куклу. Мир погас на мгновение. Когда она пришла в себя, в ушах стоял пронзительный гул, заглушивший все крики и треск огня. Вихрь сажи над обломками колонны начал сгущаться, уплотняться, стекаясь в единую точку. И вот уже на камне стоял человек. Татьяна зажала рот рукой, чтобы подавить рвущийся из груди крик. Она отказывалась верить. Это был Джордж. Полностью обнаженный. Его мертвенно-бледное тело было покрыто кровоточащими ранами от пуль, из которых сочилась темная, почти черная кровь. Но глаза… в них не было ничего человеческого. Только холодная, хищная пустота существа, которое наконец-то нашло свою добычу. — Здравствуй, Татьяна. Прости, что напугал тебя. Его голос — нежный, почти ласковый — прорезал рев пламени и крики умирающих, и от этого контраста кровь застыла в жилах. Он говорил так, будто они встретились на светском рауте, а не посреди горящего собора. — Я не хотел навредить. — Ублюдок! — выкрикнул Ким Юн, поднимаясь на ноги, его лицо было искажено яростью. — Не смей ее трогать! Джордж даже не удостоил его взглядом. — Молчать, шавка Общины. Ленивый, небрежный взмах руки — и тело Ким Юна рвануло вверх, словно его подцепили невидимым крюком. Он беспомощно повис под самым куполом, среди клубов черного дыма. На лице Джорджа не дрогнул ни один мускул. — В одном ты прав, мистер Юн, — сказал он, глядя на Татьяну. На его губах заиграла тень улыбки. — Дьявол здесь не ты. А я. Он резко опустил руку. Ким Юн камнем рухнул вниз. Раздался влажный, глухой треск, когда его тело врезалось в мраморные плиты. Он затих, превратившись в неподвижную, сломанную куклу на полу собора. Джордж взглянул на Татьяну и медленно пошел к ней, спокойно ступая через огонь и обломки, будто по садовой дорожке. — Не подходи! — прохрипела она, пятясь назад, пока не уперлась спиной в холодную каменную стену. — Мне было так хорошо с тобой в том доме, — его голос звучал так же ровно и мягко. — Мы были почти семьей. И ты была счастлива, признай это. Я дал тебе то, чего ты жаждала. Я вернул тебе Эрвана. Разве не об этом ты молила небеса все эти восемь лет? Оттолкнувшись от холодных камней, Татьяна побежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о безмолвные тела и обломки скамей, задыхаясь от едкого дыма. Жар от разгоравшегося пламени лизал ее спину. Она не оглядывалась, но знала, что он идет. Человеческий силуэт Джорджа за ее спиной распался, превратившись в ревущий столб черной, живой сажи. Вихрь ударил ее, выбив воздух из легких. Короткий, задавленный вскрик боли и ужаса сорвался с ее губ, когда она рухнула на пол, инстинктивно закрывая голову руками. В то же мгновение тьма вихря окутала ее, забиваясь в рот, в нос, в глаза. Каждая его частица впивалась в кожу тысячами тонких игл. — Я так любил тебя, Татьяна, — голос Джорджа загремел прямо в черепе. — Все эти годы. С первой нашей встречи. Почему ты не можешь полюбить меня?! ПОЧЕМУ?! — Я тебя НЕНАВИЖУ! — ее последний отчаянный вопль разорвал горло. — НЕНАВИЖУ ВСЕМИ ФИБРАМИ ДУШИ! ТЫ УБИЛ ЭРВАНА! ЭТО ТЫ ЕГО ПОГУБИЛ! Я ПРОКЛИНАЮ ТЕБЯ! БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ! В ответ на ее слова вихрь оторвал Татьяну от земли. Невидимая сила начала сжимать ее тело. Раздался хруст — ее левая рука вывернулась под неестественным углом. За ним последовал другой — ребра. Боль была немыслимой, всепоглощающей агонией. Она кричала, но крик превратился в хрип, когда тиски сдавили ее грудную клетку. Мир начал меркнуть, распадаясь на темные пятна. Она ощутила, что падает, падает в бесконечную, холодную бездну. Внезапно ее крик оборвался. И тело Татьяны обмякло.

***

Боль исчезла, будто ее никогда и не было. Ужас растворился в глубоком, бархатном небытии. Она оказалась в пустоте. Абсолютной, беззвучной, черной, как космос между звездами. Она свое тело, очерченное мягким, не имеющим источника светом. Она сделала шаг, потом другой. И из тьмы перед ней проступила стена из древнего, серого камня, а в ней — простая дверь из темного, почти черного дерева. Подойдя ближе, Татьяна потянула за холодную железную ручку. Заперто. — Эта дверь откроется для тебя в самом конце. Голос был мягким, до боли знакомым. Она обернулась. Эрван. Он стоял совсем рядом, молодой, невредимый, с той самой мягкой улыбкой, которую она так отчаянно пыталась удержать в памяти все эти годы. Ответная улыбка расцвела на ее лице сама собой, и она без колебаний взяла его за руку. Его ладонь была теплой, настоящей. Вместе они молча смотрели на дверь, и в этом молчании было больше сказано, чем за всю их прошлую жизнь. Татьяна повернулась к нему, чтобы спросить, но он опередил ее, словно прочитав невысказанный вопрос. — Не волнуйся. Твой конец уже близок. Ждать осталось совсем недолго. — А ты? — прошептала она. — Ты пойдешь со мной? — Да, — он кивнул, и его пальцы мягко сжали ее. Татьяна услышала тихий шум ветра. Затем под ногами что-то зашелестело. Она опустила взгляд и увидела, что они стоят на рыхлой, мертвой земле, усыпанной сухими листьями. Где-то вдали застрекотали сверчки. — Что нас ждет за этой дверью? — спросила она. — Я не знаю, — он пожал плечами, глядя на темное дерево. — А что бы ты хотел там увидеть? Он на мгновение задумался, и его лицо озарилось почти детской тоской. — Солнце. Я так давно не видел солнца. В тот же миг в двери раздался низкий, гулкий щелчок, будто кто-то по ту сторону отодвинул тяжелый засов. Металлическая ручка медленно опустилась сама собой. Татьяна затаила дыхание, крепче сжимая руку Эрвана. С тихим, прощальным скрипом дверь начала отворяться. И из-за нее хлынул свет —теплый, золотой, ослепительный поток, пахнущий летними травами и домом. Он заливал собой мертвую землю, изгоняя тьму. Эрван, щурясь, улыбнулся этому свету. И Татьяна, глядя на его счастливое лицо, улыбнулась вместе с ним.