Слёзы Лимба: Книга третья

Январь, 1928 год.

Ищу я лик, что был моим, Пока не создан был весь мир.

— У. Б. Йейтс, «Лик» (из сборника «Ветер в камышах», 1899)

За дверью их окутал промозглый туман. Он висел в воздухе плотным молоком, съедая горизонт и приглушая все звуки. Они стояли на краю поля, заросшего влажной, пожухлой травой, которая, отяжелев от мороси, пригибалась к черной, раскисшей земле. Под низким, свинцовым небом, с которого непрерывно сеялся мелкий дождь, вдали едва угадывался темный силуэт — древний менгир, обвитый увядшими плетями плюща. Эрван повел Татьяну к нему. Его рука в ее ладони была холодной и влажной, но такой живой… настоящей. Он нежно перебирал ее пальцы, словно проверяя, что она все еще здесь. Его глаза были болезненно прищурены. Татьяна заметила, как из внешних уголков его глаз стекают капельки слез — мутные, как разбавленные чернила, словно он испачкал лицо сажей. На полпути он вдруг остановился и с тихим стоном закрыл лицо ладонями. Татьяна почувствовала, как по его телу прошла волна боли. Она мягко сжала его плечо, заглядывая в лицо. Сквозь его пальцы начала сочиться маслянистая жидкость. — Я ничего не вижу, Татьяна, — прошептал он, и в его голосе было отчаяние. — Пожалуйста, держи мою руку крепче. — Я здесь, — тихо ответила она, погладила его пальцы и осторожно попыталась убрать их с лица молодого человека. Когда Эрван опустил руки, она ахнула. Чернота полностью залила его глаза, поглотив и радужку, и белок. — Ты помнишь меня… таким? — спросил он. Не дожидаясь ответа, он вытащил из кармана брюк сложенный лоскуток темной ткани, прижал его к глазам и аккуратно завязал на затылке. И в тот же миг, когда узел был завязан, туман вокруг словно сгустился, и память ударила Татьяну, словно молния: темный, неосвещенный подъезд ее старого дома, таинственный незнакомец с повязкой на глазах и бархатный голос, который она узнала бы из тысячи. — Тебе понравился мой подарок? — спросил он. — Какой? — прошептала она, нежно касаясь его щеки. — Пианино. Помнишь? Ты играла на нем в моей гостиной. «Лунную сонату». Вспомни же, Татьяна. — Да… — она закивала, и по ее щекам покатились слезы, смешиваясь с дождевыми каплями. — Конечно, помню. Мы забрали его… Оно стояло на чердаке, в кладовой. Но я… я с тех пор ни разу не прикоснулась к клавишам. Боялась. Иногда я просто приходила, садилась рядом и разговаривала с тобой, будто ты здесь. Ты ведь обещал, что однажды сыграешь для меня. Я все ждала. — И где оно сейчас? Все еще у тебя? — В квартире был пожар, — ее голос дрогнул. — Кто-то устроил поджог. Пианино сгорело… — Какая жалость, — тихо сказал он. — Я так надеялся сыграть для тебя. — Ты можешь сыграть на другом. — Оно было особенным, — он покачал головой. — Оно было нашим, Татьяна. Она больше не могла сдерживаться. Татьяна вцепилась в него, уткнулась лицом в холодную, влажную ткань его пиджака и жадно, с надрывом, вдохнула знакомый запах табака. Ее пальцы с такой силой сжали клетчатую ткань, что побелели костяшки. Она хотела врасти в него, раствориться, лишь бы этот момент никогда не заканчивался. — Прости меня, — прошептала она, и ее голос сорвался, превратившись в сдавленный всхлип. — Эрван, Боже мой, прости… Я бросила тебя, когда была нужна тебе больше всего. Я… я была трусихой. Испугалась… Решила, что смогу найти спокойную, правильную жизнь. Но каждый день без тебя был наказанием. Каждый божий день! Я искала тебя восемь лет… Искала только тебя. Она рыдала, сотрясаясь в его руках, выплескивая всю ту боль, что копилась в ней годами. Он не двигался, лишь крепче обнимал ее. — Тише, Татьяна, — его голос был тихим и ровным, как гладь темной воды. — Я знаю. Я все видел. Она отстранилась и посмотрела на повязку, скрывающую его глаза. — Я хочу видеть тебя, — сказала она твердо. — По-настоящему. Ее дрожащие пальцы коснулись влажного узла на его затылке. Медленно, почти благоговейно, она развязала его. Повязка бесшумно упала на мокрый мох у его ног. Татьяна затаила дыхание и снова заглянула в его черные глаза. Да, они пугали. Это была тьма, пустота, в которой, казалось, утонула сама жизнь. Но за этой пугающей бездной она видела то, что искала все эти восемь лет. Не просто любовь. А нечто большее. Абсолютное понимание. Всепрощение. Он не злился. Не осуждал. Он просто смотрел на нее, и в его взгляде была вся нежность и тепло, которые она так отчаянно пыталась воскресить в своей памяти. — Эрван, — улыбнулась она сквозь слезы, ее губы дрожали. — Мой Эрван. Это действительно ты? Теперь это правда ты? Он кивнул, взял ее за руку и повел вперед. По мере их приближения странный менгир словно вырастал из тумана. От него донесся тихий, мелодичный и в то же время тревожный перезвон. Его создавали десятки мелких предметов, подвязанных к камню выцветшими лентами и бечевками: столовые ложки, ржавые гвозди, осколки фарфора, даже несколько потускневших христианских крестиков. Ветер и сырость сделали свое дело: камень накренился и покрылся сетью темных трещин. А на вершине, в центре всего этого скорбного хаоса, висели три тряпичные куклы, прибитые к камню окислившимися гвоздями. Татьяна замерла. Она не спрашивала. Она знала. Посередине висела кукла женщины с рыжими волосами из спутанных ниток. Длинный гвоздь был вбит прямо ей в живот, и вокруг него расплылось алое пятно, похожее на застарелую кровь. Слева от нее — кукла мужчины с гвоздем в груди, его глаза были грубо завязаны черным лоскутом ткани. Справа — еще одна мужская фигурка, пострадавшая сильнее всех. Ее правая рука была почти оторвана, и из раны торчала красноватая вата, пропитанная той же «кровью», что и на животе женской куклы. Татьяна медленно коснулась грязной ткани рыжеволосой фигуры. Ее пальцы, дрожа, прошлись по спутанным локонам, и на ее губах появилась тень горькой улыбки. Она мельком, всего на долю секунды, переглянулась с Эрваном, и этого взгляда хватило. Осознание обрушилось на нее всей своей тяжестью. Эти куклы — их троица. Ее судьба и судьба двух мужчин, разрушивших когда-то ее спокойную жизнь. Ее рука потянулась к фигурке Джорджа. Пальцы едва коснулись потемневшей ваты, торчащей из оторванной руки, а затем прошлись по холодному ржавому гвоздю, вбитому ему в горло. — Ты ведь знаешь о нашем ребенке, не так ли? — прошептала она, ее взгляд вернулся к рыжеволосой кукле, к темной ране на ее животе. — Все эти годы я носила эту тайну внутри себя, и она отравляла каждый мой вздох. Никто не знал, кроме Петра, он помог мне найти врача, кто согласился сделать аборт на таком позднем сроке. Я видела маленькое тело, Эрван, почти полностью сформировавшееся… Мне сказали, что это был мальчик. И самое ужасное, самое отвратительное во всем этом то, что в тот момент я не почувствовала ничего, лишь странное, пустое облегчение. Но это облегчение быстро переросло в смертельный яд, который день за днем убивал меня изнутри. Ты не представляешь, что я чувствовала, когда Джордж вернулся и мы вновь стали общаться, будто и не было всего того кошмара. Я заставила себя простить его, забыть обо всем, ведь он не знал о ребенке и вряд ли догадывался. А ты… ты свято верил, что ребенок твой, а я и не пыталась переубедить тебя. Я использовала это, чтобы оттолкнуть тебя, я хотела заставить тебя меня ненавидеть, потому что в тот момент это казалось единственным способом сбежать от самой себя, забыть весь тот ужас, что я пережила. Но я так и не смогла… Не хватило сил. Этот ужас догнал меня, поглотил мою жизнь, и я утонула в нем с головой. — Ты вправе прекратить эту боль. Здесь. — Смогу ли я? — неуверенно посмотрела на него та, губы ее дрожали, пальцы сжались в кулак до белых костяшек. — Но я знаю, что должна. Я хочу отпустить ее, — по ее щекам заструились густые ручейки слез, и она даже не пыталась их стереть с лица. — Тогда освободи ее. Ее пальцы вцепились во влажную ткань куклы. Она рванула, что было сил. Раздался визг ржавого гвоздя и мерзкий треск рвущейся материи. Игрушка оторвалась. На гвозде остался лишь клочок окровавленной ваты. Из рваной дыры в животе куклы хлынула густая черная жидкость, та самая, что сочилась из глаз Эрвана. Татьяна в ужасе отпрянула и выронила куклу. Та упала в мох и продолжала истекать этой маслянистой субстанцией. Жидкость зашипела, соприкоснувшись с влажной землей, и на глазах начала растворять грубую ткань, превращая жуткую игрушку в труху. Вскоре от куклы не осталось ничего, кроме горстки черного, жирного пепла. Татьяна рухнула на колени, ее тело принялось тихо содрогаться от рыданий. — Теперь она свободна, Татьяна, — голос Эрвана прозвучал далеким эхом где-то за спиной. — А значит, свободна и ты. Прекрати искать меня в мире живых. Оставь эти поиски. Татьяна крепко зажмурила глаза, выжимая из себя последние, горькие слезы. И когда открыла их вновь, на губах дрогнула слабая, почти незаметная улыбка. Она осторожно обернулась и поняла, что Эрвана рядом больше нет, она осталась совершенно одна посреди этого бескрайнего поля. «Я чувствую тепло внутри, в животе, будто там зародилось маленькое солнце. Нет ни страха, ни сомнений, ни вины. Эти слезы — последнее напоминание о той женщине, которой я была восемь лет». Ее взгляд медленно поднялся к менгиру. Кукла Эрвана исчезла. Остался лишь ржавый гвоздь, напоминающий о ней. Одинокая фигурка Джорджа по-прежнему висела на том же месте, беспомощно покачивая оторванной рукой на ветру. Татьяне на мгновение захотелось вцепиться в нее, сорвать с камня и швырнуть как можно дальше. Но она лишь молча смотрела, не смея приблизиться к кукле даже на дюйм. Она сделала шаг, чтобы уйти, и ее нога наткнулась на что-то мягкое во мхе. Женщина опустила взгляд. На земле вновь лежала рыжеволосая кукла. Но она была абсолютно другой. Целой. Чистой. Без рваной раны в животе, без единого пятна, словно ее только что вынули из подарочной коробки. Благоговейно, словно святыню, Татьяна осторожно подняла игрушку и прижала к своей груди. Затем медленно обошла менгир и, не оглядываясь, пошла вперед, в туман. Ее рука сама собой легла на живот. Под влажной тканью пальто он был теплым. И под ее ладонью что-то едва заметно шевельнулось — легкий, но отчетливый толчок. Едва заметная улыбка тронула ее губы. Это была жизнь. И она больше ее не боялась.

***

Татьяна поежилась от холода и крепче обняла себя за плечи. Впервые за долгое время ей не было страшно от того, что она не знает, где находится. Она погладила игрушку в кармане пальто. Ей не казалось — она отчетливо ощущала слабое, живое тепло, исходящее от нее. Сквозь туман и тишину донеслась музыка. Фортепиано. Мелодия была капризной: грусть сменялась легким вальсом, а затем обрывалась в траурный марш. Звуки стремительно рассыпались под порывами ветра, улетая вдаль. Через пару сотен метров пожухлая трава сошла на нет, и под ногами оказался камень. Он имел странную, пористую структуру — черный, как уголь, и местами, казалось, мягкий на ощупь. Она присела на корточки, провела по нему ладонью. Застывшая магма. Возможно, когда-то здесь извергался вулкан, хотя вокруг, насколько хватало глаз, простиралась идеальная, приторная плоскость. Черное поле обрывалось у неподвижной воды, уходящей далеко за горизонт. Из ее глади, пронзая туман, торчали странные, угловатые силуэты. Подойдя ближе, Татьяна поняла: это были руины затопленного города. Они уходили под воду всего на треть. Море было безмолвным, как застывшее стекло; даже ветер, казалось, умирал на его поверхности. Татьяна спустилась к кромке воды и коснулась ее рукой. И схватила ледяной ожог. Боль была такой резкой, словно она окунула пальцы в кипяток. Вода была кристально чистой, но дно — таким же черным, как и берег, что создавало иллюзию бездонной пропасти. Прямо над горизонтом застыла луна. И она была неправильной. Татьяна никогда не видела на спутнике Земли таких огромных, хаотично разбросанных кратеров. Это обратная сторона луны? Но это невозможно… Спутник всегда обращен к нам одной стороной. К тому же луна занимала куда больше пространства на небе, чем обычно. Она села на холодный камень, не отрывая взгляда от гигантского диска. И заметила нечто невероятное. Луна не двигалась по небосклону. Она… росла. Медленно, но заметно увеличивалась в размерах. В тот же миг Татьяна посмотрела на воду и увидела, что та отступает от берега. Сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее, словно огромное невидимое существо втягивало море в себя. Через несколько минут значительная часть дна обнажилась. Руины теперь стояли на твердой, влажной земле, открывая проход. Она пошла им навстречу. Морское дно было твердым, без песка, ила или водорослей. Абсолютно мертвое море. Татьяна вспомнила, что читала о таком озере, где вода настолько соленая, что в ней не может зародиться жизнь. По легенде, на дне того озера покоятся развалины Содома и Гоморры, библейских городов, уничтоженных Богом за их грехи. Она шла среди руин. Дома напоминали те, что она видела в старых районах Лондона, но время и вода обезобразили их до неузнаваемости. У основания стен белыми наростами кристаллизовалась соль, въедаясь в камень. В некоторых местах именно она стала причиной обрушения. Большинство зданий были четырехэтажными, но почти у всех сохранились лишь внешние стены. Все внутри обрушилось, превратившись в груды камней. Начался снег, сначала белесые хлопья падали неторопливо, кружили над черной землей в изящном танце, щекотали ресницы. Но затем все начало стремительно меняться, видимость снизилась до пары десятков метров, ветер завыл в пустых глазницах окон, и принялся с яростью швырять по черному дну кирпичи, словно игральные кости в игре с самим дьяволом. Тысячи снежных игл впились в лицо женщины. Она отшатнулась, инстинктивно прикрываясь рукой. Холод вползал под кожу, замораживая кровь в жилах. Раздался низкий, протяжный стон камня. Затем один из домов неподалеку пошел трещинами и сложился внутрь себя, как карточный домик, подняв серое, удушливое облако. Татьяна в ужасе отскочила назад. Вслед за первым домом, будто по цепной реакции, начали рассыпаться и остальные. Она побежала обратно к берегу, но внезапно обратный путь преградила рухнувшая стена. Пыль была такой плотной, что видимость сократилась до вытянутой руки. Внезапно сквозь грохот камней она услышала старческий, дребезжащий смех. Татьяна инстинктивно прижала к себе игрушку, словно защитный талисман. Она в страхе оглядывалась, пытаясь найти источник голоса, но вокруг были лишь тени руин в непроглядном облаке строительной пыли. Женщина закашлялась. Дышать было почти невозможно. Смех стих. И из серой мглы медленно проступил силуэт в длинной черной мантии с глубоким капюшоном, полностью скрывавшим лицо. Лишь из-под его края выбивалась одна-единственная рыжая прядь волос, и виднелись подбородок и губы — безупречные, словно выточенные из слоновой кости. — Здравствуй, Татьяна, — ее губы растянулись в улыбке. В ее голосе то и дело проступал сухой, дребезжащий тембр, который она тщетно пыталась скрыть. Та же противоестественность сквозила и в ее движениях: они были медленными, обдуманными, словно она заново училась ходить. Ее пальцы подрагивали, а каждый шаг давался с видимым усилием, будто ее тело было старым, проржавевшим механизмом, который уже много лет никто не смазывал. — Кто вы? Женщина не ответила, лишь чуть склонила голову набок. Подол ее мантии бесшумно скользил по земле. Она начала медленно обходить Татьяну, и та чувствовала на себе тяжесть ее невидимого взгляда. Татьяна крепче прижала к себе куклу. В тот же миг фигурка в ее руках стала обжигающе горячей, и боль от ожога заставила ее едва не выронить свой талисман. Она поняла: игрушка так реагировала на присутствие этой женщины. — Позволишь мне показать тебе, Татьяна? — незнакомка скользнула к девушке почти вплотную. — Что показать? — голос Татьяны сорвался. От женщины исходил тошнотворный запах мяты и горькой полыни, от чего сжались легкие. Та подняла ладони перед собой, и из ее губ полился сухой, змеиный шепот на незнакомом языке. В тот же миг капли воды с черной земли поползли вверх, навстречу ее рукам. Они сливались, сплетаясь в дрожащий, нестабильный диск размером с зеркало. Его поверхность пошла рябью и застыла, став идеально гладкой. — Смотри, — прошептала женщина. Татьяна заглянула в водную гладь и ее сердце пропустило удар. В зеркале стояли две абсолютно идентичные женщины. Тот же водопад рыжих волос, тот же бледный овал лица. Одна из них, одетая в простое пальто, сжимала в руках куклу, и на ее лице застыл смертельный ужас. Вторая, облаченная в черную мантию, стояла чуть позади, положив руку на плечо первой. И улыбалась. Это была восхищенная улыбка хищника, нашедшего свою добычу. Она, не отрываясь, любовалась страхом отраженном в глазах ее точной копии. Татьяна медленно, боясь дышать, повернула голову от зеркала к женщине, стоящей рядом. Та, словно в насмешку, повторила ее движение. И теперь Татьяна смотрела в живые, настоящие глаза своего собственного лица. — Я — это ты, Татьяна, — произнесла женщина в плаще. — Мы с тобой единое целое. В мгновение ока ее двойник начал меняться. Идеально гладкая кожа мгновенно покрылась паутиной морщин, щеки провалились, обнажая контуры черепа, а рыжие волосы, сиявшие огнем, потускнели и посыпались на черную землю, как пепел. Теперь перед ней стояла сгорбленная дряхлая старуха, которая, казалось, вот-вот рассыплется, как фигура из песка под порывом ветра. — Я искала здесь правду, — проскрипел ее голос. — И я ее нашла. Вот она я. Настоящая. Умирающее, немощное тело. Ты хочешь стать такой же, Татьяна? Повторить мою участь? Татьяна молча смотрела на нее, ее дрожащие пальцы до боли сжимали куклу Эрвана. Старуха перевела свой взгляд на тряпичную фигурку с нескрываемым презрением. — Это все он! — вдруг завизжала она, и ее молодой рот в реальности исказился от ярости. Она ткнула пальцем в игрушку. — Я вспомнила… Это он… Он погубил меня! Мою душу! Эрван! Она вцепилась в куклу, пытаясь вырвать ее из рук Татьяны. Раздался шипящий звук, как от раскаленного железа, погруженного в воду. Старуха отпрянула с воплем агонии. Ее ладони дымились, распространяя тошнотворный запах паленой плоти. На коже проступили глубокие, черные ожоги. — Нет… — прохрипела она, хватаясь за голову. — Нет… Татьяна, тяжело дыша, медленно отступила назад и выставила куклу перед собой. — Я ухожу, — сказала Татьяна, и в ее голосе появилась сталь. — Я не верю ни единому вашему слову. Я видела достаточно, чтобы понять, что вы — всего лишь еще одна ложь этого места. — Глупая… глупая девочка, — прошипела та, отступая в тень. — Ты застряла здесь навеки со своим отродьем в животе. Родится мальчик. И они заберут его. Используют. Как делали всегда. — Оставьте меня в покое! Татьяна развернулась и почти побежала в сторону берега. Старуха осталась позади, даже не пытаясь ее остановить. «Это неправда, — твердила себе Татьяна. — Все это — жалкая иллюзия. Подделка». Единственным, что было настоящим, была тряпичная кукла в ее руке. — Ты вернешься ко мне, Татьяна Хапперт! — донесся ей в спину искаженный яростью крик. — Будь уверена! Лимб заставит тебя рыдать, но сам он никогда не плачет! Скоро ты в этом убедишься! Татьяна не слушала. Она внушала себе, что ее нет. Что все это — обман сознания. Эрван… только он реален. Она прижала куклу к своей груди и застыла на месте. Под ее пальцами, сквозь плотную ткань, она отчетливо почувствовала ровный, тихий стук. Словно внутри тряпичной груди билось крошечное сердце.