Слёзы Лимба: Книга третья

Январь, 1928 год.

Они не прокляты, но им не вечно Блаженствовать; одной виной они Казнимы: не сподобились Крещенья, Врат веры истинной…

— Данте Алигьери, «Ад», Песнь IV

Туман снова сгустился, стал тяжелым, как мокрая вата. Вытянув руку, Татьяна не увидела даже кончиков собственных пальцев. Туман пожирал все звуки, оставляя лишь глухой стук ее сердца и рваное дыхание. И страх. Приставучий, щекочущий он полз по спине, заставляя ее вздрагивать от каждого шороха. Единственным якорем в этом безмолвном хаосе была тряпичная кукла. Она прижимала ее к груди, как мать прижимает ребенка, чувствуя исходящее от нее слабое, но отчетливое тепло. «Не отпущу, — твердила она себе. — Ни за что. Иначе он меня эта мгла попросту проглотит». «Лимб», — прошептала она, и само слово показалось ей омерзительным на вкус. Она пыталась понять его логику, если она здесь вообще была. Она знала, что даже в самом безумном преступлении есть своя извращенная система. И этот мир не был исключением. Она начала методично, как делала это десятки раз на местах преступлений, прокручивать события в голове, пока воспоминания были еще свежи. Факт первый: затопленный город. Это был Лондон. Ее Лондон, но искаженный, как отражение в кривом зеркале. Она узнала улицу, где находилась мастерская Джорджа. Узнала здание, рухнувшее на ее глазах — это был ее собственный дом. Вывод: Лимб не создает новое, он берет реальность и выворачивает ее наизнанку. «Он использует мои воспоминания, мою жизнь, как строительный материал для этой тюрьмы». Факт второй: куклы. Три фигуры, три судьбы. Эрван, Джордж, я. Моя кукла была пронзена гвоздем в живот — символ греха, аборта. Я уничтожила ее, и боль ушла. Кукла Эрвана освободилась. Вывод: здесь можно влиять на символы. Уничтожение символа греха привело к освобождению. Значит, у меня есть власть. Ограниченная, но есть. И эта власть напрямую связана с принятием правды. Факт третий, самый важный: Она. Двойник. Я не узнала ее сразу. Не хотела узнавать. Пока вода не показала мне правду. Она — это я. Идентичная копия. Но она — хозяйка этого места. Она меняет мир по своей воле. Гипотеза: она — не то, кем я стану. Она — персонификация самого Лимба, принявшая мой облик. Почему? Потому что этот мир построен на моих страхах, и мой главный страх — это я сама. Та женщина, которой я была, и та, которой боюсь стать. Она — идеальное оружие против меня. Татьяна выдохнула, и пар от ее дыхания мгновенно растворился в тумане. Впереди послышались шаги. Кто-то бежал — тяжело, сбиваясь с ритма. Падал, поднимался, снова бежал. Затем раздался крик, полный отчаяния. Нет, не человеческий. Это было отчаянное ржание лошади. Звуки в тумане были приглушенными, словно доносились из глубины океана. Внезапно на ее плечо опустилась чья-то рука. Татьяна оцепенела, из горла вырвался сдавленный вскрик. Обернувшись, она увидела молодого человека, напуганного не меньше ее самой. Это был Ким Юн. Его одежда была изорвана и насквозь промокла, а лицо превратилось в маску из грязи и запекшейся крови. Он едва стоял на ногах. Татьяна инстинктивно шагнула к нему, подхватила, прижимая к себе, чтобы он не упал. Между ними оказалась кукла Татьяны. Как только грудь Ким Юна коснулась тряпичной фигурки, раздалось шипение, словно на раскаленную сковороду плеснули водой. Он вскрикнул от боли и отшатнулся, в ужасе глядя на свою грудь. В том месте, где было прикосновение, на его рубашке дымилась дыра, а под ней вздувалась багровая, обожженная кожа. Его взгляд метнулся от своей раны к кукле в руках Татьяны, и в его глазах застыл ужас. — Что… что это? — прохрипел он. — Откуда оно у вас? Татьяна посмотрела на куклу, потом на него. Она сделала шаг к молодому человеку, выставив тряпичную фигурку перед собой. Тот в страхе попятился. — Она вас не принимает, господин Юн, — холодно произнесла Татьяна. Ее собственный голос удивил ее своей твердостью. — Так кто же вы на самом деле? — Я пытаюсь вам помочь! — его голос срывался. — Эта вещь… она не защищает вас, Татьяна! Она обманывает, питается вами! Вдали снова раздалось ржание лошади, полное предсмертной агонии. А за ним — дикие, гортанные крики, которые отдаленно напоминали человеческие. — Прошу вас, — Ким Юн осторожно протянул ей руку, держась на безопасном расстоянии от куклы. — Пойдемте отсюда. Клянусь, я не причиню вам вреда. Моя цель — помочь. — С чего мне вам верить? — Вспомните то, что произошло в соборе, — его голос стал настойчивее. — Вспомните, как я пытался вас защитить. Прошу вас. Воспоминания, которые этот туман, казалось, намеренно стер, хлынули обратно с ослепительной ясностью. Ее руки задрожали, и она едва не выронила игрушку. Юноша смотрел на нее с неподдельным сочувствием, и этот невинный взгляд почему-то вновь успокоил ее. К тому же у нее не было выбора. Либо довериться ему, либо остаться одной в этом аду. — Хорошо, — наконец кивнула она. — Но если вы предадите мое доверие, я найду способ заставить вас пожалеть. Он кивнул, принимая ее условие. Он осторожно взял ее под руку, и Татьяна, помедлив, убрала куклу в карман пальто. Они пошли вглубь тумана, и вскоре дикие крики затихли позади. Снова наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь их шагами и тяжелым, сбившимся дыханием Ким Юна. Он боялся. Она это чувствовала. — Что вы знаете о Бездушных, мисс Хапперт? — его вопрос прозвучал неожиданно. — К чему это? — Пожалуйста, ответьте. Это важно. — Тайное общество. Секта. Некоторые называют их масонами, — ответила она ровным, отстраненным голосом, словно зачитывала полицейский отчет. — Считается, что они готовили Конец света и рождение нового Бога. Марк Джексон писал об этом в своей книге «Гибель Всевышнего». Он утверждал, что они открыли врата в загробный мир и питались его энергией, чтобы обрести бессмертие. — Что именно он писал о Гибели Всевышнего? — Что Бога убили. И что новый бог, которого они готовят, принесет лишь бедствия и миллионы смертей. Ким Юн на мгновение остановился и впился в нее своими темными глазами. — Марк Джексон был прикован к инвалидному креслу. Вы были свидетелем его смерти. Как вы объясните то, что в последние минуты своей жизни он стоял на собственных ногах? Татьяна молчала. Это был вопрос, на который у нее не было ответа. — Он знал гораздо больше, чем писал, — продолжил Ким Юн. — Потому что он был одним из нас. Членом ордена Бездушных. Мы вернули ему возможность ходить, а взамен он должен был подготовить мир… рассказать правду. — Вы один из них, — дрожащим голосом прошептала Татьяна. — Вы — Бездушный. — Рад, что вы пришли к этому выводу, — в его голосе не было триумфа, лишь чрезмерная усталость. — Теперь вы понимаете? Моя цель — не навредить вам. Ваш возлюбленный… Эрван… стал жертвой отступников. Тех, кто предал наши законы. Группировки, которую возглавил доктор Ломан. — И за это вы его убили? — напряжение в ее голосе стремительно нарастало. — Мы его не убивали, — твердо ответил он, не сводя с нее глаз. — Нам запрещено убивать, даже предателей. Мы могли бы применить силу, чтобы выведать информацию, но не более. Доктор Ломан погиб от рук того, кто пострадал от его деяний больше всех. Его убил собственный сын. — Джордж… — Да. Эта новость потрясла нас не меньше, чем вас. Мы поняли, что врата в Лимб, которые мы с таким трудом запечатали в девятнадцатом году, снова открыты. И на этот раз мы почти бессильны. Этот мир питается страхами. И за последние годы он стал невероятно силен. Если сущности, что обитают здесь, прорвутся в наш мир… — Чего вы хотите от меня? — перебила она. — Хватит предысторий. Я хочу знать свою роль в этом безумии. Ким Юн вместо ответа лишь грустно улыбнулся и выставил руку перед собой. По его жесту туман послушно расступился, и перед ними из ниоткуда материализовалась дверь. Та самая, из темного дерева, через которую Татьяна вошла в этот мир. Юноша с нежностью погладил ее поверхность. — Таких дверей осталось слишком мало, — вздохнул он. — Дверь можно открыть и закрыть. Но когда между мирами случается разлом… тогда происходят аномалии, уносящие жизни. Многие пострадали за последнее время. Татьяна замерла, ее рука невольно легла на живот. Она снова почувствовала легкий, трепетный толчок изнутри. Ким Юн тут же заметил перемену в ее лице. Он подошел ближе и осторожно, почти невесомо, коснулся ее живота. — Я чувствую его, — прошептал он, и на его измученном лице впервые появилось что-то похожее на счастье. — Он живой. Татьяна побледнела. В тот же миг, как его пальцы коснулись ее, кукла в кармане стала обжигающе горячей, словно раскаленный уголь. Боль от физического контакта с ней была почти невыносимой. — Нам пора возвращаться, мисс Хапперт. — Ким Юн, будто совершенно не заметив отразившейся на ее лице гримасы боли, открыл дверь. Из проема хлынул яркий солнечный свет и калейдоскоп звуков и запахов из привычного для нее мира: шум лондонских улиц, гудки автомобилей, сладкий аромат выпечки из кондитерской. Ей так хотелось перешагнуть через порог, вернуться. Но что-то удерживало ее. Иррациональный страх, что как только она вернется, тепло в ее кармане исчезнет, а кукла превратится в прах. «Оставь надежду, всяк сюда входящий», — прошелестел в ее сознании чужой, насмешливый голос. — Татьяна! Дайте вашу руку! Времени мало! Предсмертное ржание лошади разорвало тишину Лимба. Оно было совсем близко. Татьяна услышала отчаянный, панический цокот копыт по камню — лошадь неслась прямо на них. Ким Юн тоже это услышал. Его лицо мгновенно стало жестким. Он выхватил револьвер, направив его в туман, и выстрелил. Раздался полный боли вскрик, но топот не прекратился. Не зная, что на нее нашло, повинуясь какому-то неведомому ей инстинкту, Татьяна с силой толкнула Ким Юна в плечо. Тот рухнул на землю, чудом не выстрелив ей в ногу. Он в недоумении уставился на нее, а затем его взгляд метнулся ей за спину, и его глаза расширились от ужаса. Тяжелое, горячее дыхание коснулось ее затылка. Обернувшись, она увидела его. Огромный, белоснежный конь. Он смотрел на нее глазами, полными преданности, и мягко ткнулся в ее ладонь своим влажным носом. Татьяна улыбнулась и начала гладить его, чувствуя, как под ее пальцами утихает паническая дрожь животного. Она опустила взгляд. На его передних ногах виднелись глубокие, затянувшиеся шрамы от укусов, не заросшие шерстью. — Привет, Стив, — прошептала Татьяна. — Я рада, что с тобой все в порядке. Ким Юн, лежа на земле, в недоумении смотрел на животное. Он ничего не понимал, но его палец все еще лежал на спусковом крючке. Татьяна тяжело вздохнула и отошла от коня, снова посмотрев на дверь. Шум города утихал, свет из проема тускнел. Времени почти не осталось. Ким Юн с трудом поднялся на ноги, прищурив глаза. Татьяна, казалось, полностью забыла о его существовании. Она не откликнулась, когда он ее позвал. Шум за дверью почти стих. Ким Юн почувствовал, как к горлу подступает паника. Нужно было уходить. Немедленно. Пульсирующая боль от ожогов и ссадин сводила с ума, голова кружилась. Внезапно поднялся ветер, всколыхнув плотный туман. Татьяна отступила от коня на шаг и с бесконечной грустью посмотрела ему в глаза. Затем ее взгляд медленно переместился на Ким Юна. Он увидел, что она плачет. Беззвучно, почти незаметно, лишь мокрые дорожки блестели на ее щеках. Он подошел ближе, и она шагнула к нему и разрыдалась навзрыд, уткнувшись в его плечо. Ким Юн неуклюже, но крепко обнял ее в ответ. — Я видела… — прошептала она в ткань его пиджака. — Он показал мне… Все показал… Вы понимаете, мистер Юн? — Что вы увидели, Татьяна? Она не ответила, и ее плечи затряслись еще сильнее. Ким Юн посмотрел вперед и с удивлением обнаружил, что конь исчез. Лишь удаляющийся цокот копыт доносился из глубины тумана. — Татьяна… дверь… — Я знаю, нам надо уходить, — прошептала она, отстраняясь. — Я все вам расскажу. Обязательно. Когда мы вернемся. Они шагнули через порог, и дверь за их спинами бесшумно растворилась в воздухе. Теперь они стояли на площади перед католическим собором. Из провалов в крыше валил густой, едкий дым, а изнутри, из запертой западни, доносились приглушенные, полные ужаса крики. Пожарные в брезентовых плащах отчаянно били топорами по массивным дверям, пытаясь пробиться внутрь. Татьяна побледнела и вцепилась в руку Ким Юна, ее пальцы дрожали. — Уведите меня отсюда, — прошептала она, не в силах смотреть на горящий храм. — Пожалуйста. Я не могу здесь находиться.