Слёзы Лимба: Книга третья

Октябрь, 1919 год

«За всякое прегрешение приходится платить, так уж устроен мир».

— Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея» (1890)

Татьяна сидела на широком подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как первый снег засыпает лондонскую мостовую. Мелкие снежинки кружились в свете газовых фонарей, оседая на брусчатке тонким слоем, похожим на сахарную пудру. От одной этой мысли на кончике языка появился приторный, почти осязаемый вкус. Боже, как ей хотелось сладкого — настоящего торта или хотя бы эклера. Но ледник на кухне был пуст, если не считать одинокой бутылки с молоком. Еще на той неделе он был забит до отказа. Петр, не скупясь, заполнил его провизией: свежие овощи с рынка Ковент-Гарден, пухлая курица, перепела, сливки и даже коробка ее любимых французских эклеров из кондитерской на Пикадилли. Его визиты становились все настойчивее. Теперь он даже не утруждал себя стуком. Мать, с отчаянной надеждой в глазах, вручила ему дубликат ключей от их квартиры. Петр входил, неслышно ступая в своих начищенных до блеска оксфордах, оставлял покупки на кухне, но никогда не смел пересекать порог гостиной без приглашения. Он стоял там, в коридоре, и ждал, пока она выйдет к нему, позванная матерью. И Татьяна покорно шла. Она больше не смела противиться. Она знала, чем стала эта сделка. Миновали первые неловкие ужины в ресторанах, первые выверенные разговоры о ее финансовом положении. Петр не ухаживал за ней — он проводил оценку актива. Он покупал ее, обремененную долгами отца, и радовался этому приобретению с тихим удовлетворением коллекционера. Их первая близость была лишена страсти, почти деловая. Безмолвное рукопожатие, скрепляющее сделку. Наутро у Татьяны шла кровь. Она приняла это спокойно, с каким-то отстраненным любопытством, словно наблюдала за чужим телом. Догадывался ли он о ее тайне? О той маленькой жизни, что зародилась в ней до него? И была ли она готова признаться теперь, когда все права на ее существование принадлежали этому холеному красавцу в безупречно сшитом твидовом пиджаке? Сейчас эта тайна стала мучителем. Зародыш высасывал из нее не только силы, но и саму волю к жизни. Утренняя тошнота растягивалась на целые дни. Любой званый ужин с Петром превращался в пытку, в отчаянную борьбу с собственным телом. Боже, как ей хотелось просто исчезнуть. Запереть дверь своей комнаты на ключ и выбросить его в окно. Но она знала — рано или поздно дверь просто снесут с петель. Ее взгляд скользил по домам напротив, ища одно-единственное окно. В мыслях она не произносила его имени, лишь держала образ, как хрупкую реликвию. Юноша, который всегда вставал с первыми молочниками, зажигал свет в своей обувной мастерской и, прежде чем взяться за работу, распахивал окно, улыбаясь утреннему городу. Вся улица знала его, этого славного паренька в потертой клетчатой кепке. Несли ему стоптанные туфли и прохудившиеся ботинки, зная, что только у него есть клей, не боящийся ни лондонской слякоти, ни разбитых дорог. Но свет в мастерской больше не загорался. На двери уже почти месяц висел ржавый замок. Татьяна всматривалась в темное стекло, надеясь уловить хоть тень, хоть малейшее движение, но внутри царила мертвая тишина. Почему она все еще ждала его? Того, кто одним своим поступком лишил ее чести, а теперь оставил наедине с последствиями. Ребенок, которого она носила, был его плотью и кровью. Будет ли он похож на отца? Унаследует ли его светлую улыбку? А когда он подрастет и спросит, кто его отец, что она ему ответит? Татьяна закрыла лицо ладонями, и горячие слезы вновь обожгли пальцы. «Хватит, — прошипел внутренний голос. — Слезами долги не заплатишь». Она тяжело встала с подоконника и прошла в умывальную. Плеснула в лицо ледяной водой, расчесала волосы серебряной щеткой и слегка припудрила нос рисовой пудрой. Даже в одиночестве она наносила макияж. Словно готовилась к внезапной инспекции, ведь она теперь — ценный экспонат, который должен всегда выглядеть безупречно. На учебу в колледже сил не осталось. Она взяла академический отпуск еще полгода назад, сразу после смерти отца. Крах семьи лишил ее всех надежд, а декан и без того относился к ее успехам с плохо скрываемым скепсисом. И только Петр за последним ужином в «Савое» настоял на том, чтобы она вернулась к занятиям. — Век образованных женщин только начинается, мисс Хапперт, — сказал он тогда, накрывая ее ладонь своей. — Женщина с дипломом — это современный актив. Украшение для мужчины моего круга. Вы должны доказать миру, что ничуть не глупее нас. — Мой отец настоял на обучении, — тихо ответила она, не глядя ему в глаза. — Он словно предвидел крах своего дела. Понимал, что мне придется выживать. Сейчас мне двадцать пять. По нынешним меркам — старая дева. Кому нужна такая? — Не говорите глупостей, — промурлыкал Петр, поднося ее руку к губам и оставляя на тыльной стороне ладони сухой поцелуй. — Вы прекрасны. И вы — моя. Квартира по соседству была продана две недели назад новоиспеченной семейной паре. Новые жильцы, избавляясь от наследия прежних хозяев, решили выбросить старое пианино. Причем сделать это с поразительной безжалостностью: просто разобрать на части и оставить гнить под дождем у мусорных баков во дворе. Татьяна не могла этого допустить. Услышав ее отчаянную мольбу, Петр, с легкой снисходительной улыбкой, организовал перенос инструмента в их квартиру. Старый, но добротный «Блютнер» из темного ореха поставили в гостиной, бесцеремонно сместив материнский граммофон в угол. О нем тотчас же забыли, потому что все внимание приковал к себе этот молчаливый гигант. Как оказалось, Петр владел искусством игры. Едва носильщики покинули квартиру, он сел за инструмент и, не разминаясь, сыграл прелюдию Шопена. Пальцы его, холеные и уверенные, бегали по пожелтевшим от времени клавишам с механической точностью хирурга. Безупречно, но холодно. Без души. Татьяна невольно вспомнила Эрвана. Стыд за то, как жестоко она с ним обошлась, обжег ее изнутри. Иногда ей казалось, что он все еще здесь. Она слышала, как скрипит половица на лестничной клетке — та самая, что всегда выдавала припозднившихся жильцов. Слышала за дверью тихое покашливание, сбитое дыхание. Других соседей на их этаже не было. Это мог быть только он. Искал встречи. Но она не осмелилась бы выйти. Не смогла бы взглянуть ему в глаза. — Ты стала спокойнее, — заметила мать однажды поздно вечером. Они сидели в гостиной, разливая по бокалам шампанское, которое принес Петр. С граммофона теперь лилась легкомысленная джазовая мелодия. — Я так рада, что ты, наконец, образумилась. Горжусь тобой. Петр — идеальная партия. Ты только посмотри, как он на тебя смотрит. В его глазах ты — нераспустившийся бутон, неограненный алмаз. Только рядом с таким мужчиной ты засияешь. Мать сделала глоток, и ее взгляд стал жестким. — Тот сапожник был смазлив, не спорю. Но что бы он тебе дал? Вечную нужду и заплаты на чулках? Ты и так была на дне, а этот бедолага утянул бы тебя еще глубже. Что ж, для здоровья молодой девице полезно спустить пар с горячим жеребцом. Утолила любопытство — и довольно. — Мама, прекрати, — Татьяна устало прикрыла глаза. Шампанское горчило. — Не говори так, пожалуйста. — Рано или поздно ты поймешь, что это был самый верный выбор в твоей жизни, — отрезала мать, не слыша ее. — Петр — это дар Божий. Наше спасение. После смерти Марка Джексона в матери что-то надломилось. Ушла ее вечная нервозная агрессия, сменившись удушающей, расчетливой заботой, от которой у Татьяны сводило живот. О том нашумевшем убийстве писателя-шарлатана они больше не говорили. Татьяна лишь раз вскользь обмолвилась, что была там, что видела все своими глазами. Мать просто кивнула. Будто всегда знала. Последняя книга Джексона по-прежнему пылилась на комоде в ее комнате, но теперь эта кипа бумаги в твердом переплете будто вызывала у нее лишь глухое отторжение. Все ушло, испарилось. Сейчас нужно было обустраивать новую жизнь. Возвращать благополучие. Но ребенок внутри не давал забыть. Он был живым напоминанием, якорем, державшим ее в том прошлом, от которого она так отчаянно пыталась оттолкнуться. Вот и сейчас на глазах выступили слезы. Она снова была там, в подвале обувной фабрики. Видела, как кулаки Эрвана с глухим, мокрым звуком врезаются в лицо Джорджа. Кровь брызжет на бетонный пол, на стены. Воздух звенит от ярости и отчаяния. Она зажала уши, чтобы не слышать хруста костей, но звук был внутри ее головы… Резкий, жестокий спазм внизу живота вырвал ее из воспоминаний. Она охнула и посмотрела вниз. Подол ее светлого домашнего халата стремительно намокал, окрашиваясь в алый цвет. Горячая, липкая волна хлынула по ногам, и на полированный паркет упали первые темные капли. Татьяна вцепилась в дверной косяк, мир поплыл, теряя очертания. Головокружение накатило черной, вязкой волной, утягивая в беспамятство. Она рухнула на колени, уперевшись ладонями в пол, чтобы не разбить лицо. Нет… Никто не должен этого видеть. Никто не должен узнать! Она попыталась подняться, но ноги не слушались. Вокруг нее расплывалось багровое пятно. Рукой она оставила кровавый отпечаток на светлых обоях с цветочным узором. Этого не может быть! В этот момент в замке провернулся ключ, и входная дверь распахнулась. Кто-то вошел, на пол глухо упала сумка. Затем — торопливые шаги, испуганный вздох. Мать. Это была она. Татьяна уже почти ничего не видела, лицо женщины расплывалось в бежевое пятно. — Доченька! Что с тобой?! — ее крик был паническим, пронзительным. Материнские руки вцепились в ее плечи, трясли изо всех сил. — Что это?! Боже, кровь! Татьяна! Ты меня слышишь?!

***

— Как она, сестра? —Петра судорожно сжимал в руке букет алых роз, их шипы были аккуратно срезаны. Молодая медсестра в накрахмаленном чепце оторвала усталый взгляд от журнала и посмотрела на него. Этот холеный джентльмен был не первым и не последним, для кого она исполняла подобные деликатные поручения. Ее лицо было непроницаемой маской профессионализма. — Процедура прошла, как и планировалось, сэр, — тихо доложила она, избегая прямых формулировок. — Мисс Хапперт потеряла много крови, но наш доктор — мастер своего дела. Ее жизнь вне опасности. У Петра даже бровь не дрогнула. Лишь легкое, едва заметное расслабление в плечах. — Она очень слаба, — продолжила медсестра, понизив голос. — Отказывается от еды. Просто сидит и смотрит в стену… — она осеклась. — Ей потребуется уход. — Можно к ней? — спросил Петр. — Палата номер десять. Но прошу вас, недолго. Ей нужен покой. — Благодарю вас, сестра, — он протянул ей небольшой, тяжелый конверт. — Это за вашу доброту и молчание. Медсестра на мгновение замерла, затем взяла конверт, даже не взглянув на него, и коротко кивнула.

***

Татьяна спала, когда Петр вошел в палату. Ее кожа на фоне больничных простыней казалась почти синей. Под закрытыми веками проступала сеточка сосудов. Он поставил розы в утку с водой на тумбочке. Подошел к окну. Снова шел снег. Там, внизу, дети играли в снежки, их крики доносились едва слышно. Хотела ли Татьяна услышать смех своего ребенка?.. Теперь это не имело значения. Это не было убийством. Это была… ампутация. Единственно верный выход, как сказал ему доктор Ломан еще вчера, в тусклом свете своего кабинета: — Я чувствую, как демоническая сила растет в его отпрыске. Зачатие произошло в момент чудовищного насилия, и эта вспышка тьмы осквернила плод. Эта… сущность, что сейчас в ней, это не ребенок. Это зараза. И если мы позволим ей родиться, мы столкнемся с монстром в человеческом обличье. Петр коснулся холодного стекла. Доктор спланировал все, чтобы оборвать эту нить. Татьяна стала лишь невольным сосудом, который нужно было очистить. И Петр обещал Ломану, что справится. Что позаботится о ней. Заполнит образовавшуюся пустоту собой. Он бесшумно сел на край койки и кротко провел рукой по ее потускневшим рыжим волосам. После он достал из пакета виноград и персики, нарезал фрукты тонкими ломтиками на тарелке. Сладкий аромат проник в сон Татьяны, и она, вздрогнув, открыла глаза. Увидев его, она попыталась улыбнуться, но губы ее едва ли слушались. — Здравствуй, — прошептала она хриплым голосом. — Я принес тебе поесть, — мягко сказал он. — Сестра сказала, ты ничего не ела. — Не могу… Меня сразу тошнит. — Тебе нужны силы, — он взял ломтик персика и поднес к ее губам. — Хотя бы кусочек. Ради меня. Она смотрела на него пустыми, выцветшими глазами. В них не было ничего. Ни боли, ни печали, ни любви. Только усталость. Она послушно открыла рот и взяла фрукт. Прожевала медленно, с усилием. И не отвернулась. Петр нежно погладил ее по щеке и улыбнулся, затем наклонился к ней и чмокнул в макушку. — Теперь ты в безопасности. Клянусь тебе. Пока я рядом, с тобой ничего страшного не случится.

***

Петр пригласил Розальбу Хапперт на ужин в небольшой ресторанчик с тяжелыми бархатными портьерами и запахом сигарного дыма, который располагался недалеко от больницы. Она явилась, словно на премьеру в оперу. Несмотря на колючий снег, ее платье из темно-зеленого шелка было с вызывающе глубоким декольте, а огромная шляпа с меховой оторочкой защищала от непогоды ее тщательно уложенные волосы. Петр заказал бутылку дорогого французского вина и десерт. Розальба не выказывала ни тени скорби. Напротив, в ее глазах плясали веселые, хищные огоньки. Она смотрела на Петра не как на будущего зятя, а как на приз. Ее пальцы с алыми ногтями то и дело «случайно» касались его руки, когда она тянулась за бокалом. Петр, почувствовав холодное напряжение, убрал руки под стол. Но это ее не остановило. Под скатертью носок ее туфельки нашел его ногу и начал медленно ползти вверх по брючине, нагло и уверенно. — Что вы себе позволяете, миссис Хапперт? — прошипел он, стараясь сохранить невозмутимое лицо. — Всего лишь аванс за мои услуги, мистер Гоутс, — промурлыкала она, ее нога бесстыдно надавила ему в промежность. — Вы же не думали, что я отдам вам свою дочь просто так? Мы оба понимаем, что этот брак — ширма. А в любой сделке каждая сторона должна получать свою выгоду. — Мы оба знаем, что завод вашего мужа — это груда ржавого металла, — отрезал Петр, пытаясь вернуть контроль над разговором. — Ни один промышленник в Европе не дал бы за него и ломаного шиллинга. — Ах, не будем о рухляди моего покойного мужа, — она лениво отмахнулась, но ее нога не прекратила своих движений. — Эта тема наводит на меня тоску. Несмотря на возраст, женщина была поразительно хороша. Точеная фигура, сеть тонких морщинок у глаз, которые лишь добавляли ей шарма, и взгляд, обещавший грех. Петр не сомневался, что она была мастерицей в постельных утехах. В другое время, при других обстоятельствах… Но сейчас его охватила ярость от ее наглости. — Не стройте из себя невинность, Петр, — продолжила она, понизив голос до заговорщического шепота. — Я прекрасно знаю, кто вы. И на кого работаете. — Неужели? — он вскинул бровь, изображая скуку. — Доктор Ломан — превосходный врач, но никудышный игрок в покер. Он мне все еще должен кругленькую сумму. Проигрывать умеют все, а вот платить по счетам — лишь джентльмены. Видимо, запамятовал. Петр застыл. Почему Ломан не предупредил его? Или старик тоже вел двойную игру? Эта женщина, вдова разорившегося фабриканта, вдруг оказалась ключевым игроком на доске. — Что именно вам известно? — спросил он, отчеканивая каждое слово. Розальба усмехнулась, наслаждаясь его замешательством. — Известно, что этот ребенок был помехой. Для всех. Старина Ломан доверил мне маленькую бутылочку с… лекарством. Я должна была добавлять его Татьяне в чай. Пара капель каждый день. Но выкидыш случился бы и без нашей помощи, я уверена. Организм моей дочери слишком слаб, чтобы выносить дитя. Но, как говорится, береженого Бог бережет. Петр сжал кулаки под столом так, что побелели костяшки. Вся эта история с браком… все, судя по всему, было спланировано задолго до его появления. — Вы хоть представляете, кто моя дочь, мистер Гоутс? — глаза Розальбы сверкнули. — Я наблюдала за ней с рождения. В ней спит колоссальная сила. Но ее прошлое… оно вросло в нее, как раковая опухоль. С того самого момента, как все началось, она стала частью истории близнецов. Все было предрешено. — Откуда она? — его вопрос вырвался сам собой. — Спросите об этом вашу приятельницу, Винни Коутс, — рассмеялась Розальба. — Ломан вам не доверяет, мой мальчик. Возможно, подозревает, что вы все еще служите семье Юн. Он никому не верит. Кроме меня. Именно поэтому он доверил мне Татьяну много лет назад. Значит, Татьяна… была на «Титанике»? И Винни знала? Петр сделал большой глоток вина, пытаясь унять дрожь. Против его воли тело отреагировало на настойчивые ласки под столом. Розальба это почувствовала, хитро улыбнулась и наконец убрала ногу. — Вы, мужчины, так предсказуемы, — она промокнула губы салфеткой и взяла свою маленькую сумочку. — Голод и похоть правят вашим миром. Стоит лишь потянуть за нужную ниточку, и вы тут же глупеете. Я отлучусь на минутку. Нужно припудрить носик. Она встала и ушла, оставив Петра одного — униженного, взбешенного и возбужденного одновременно. Он был в ловушке. И эта женщина только что показала ему, кто держит в руках ключ от его клетки.

***

Петр завел мотор своего «Остина», но не тронулся с места. В зеркале заднего вида он наблюдал, как Розальба, уже изрядно подшофе, кокетничает с молоденьким официантом. Паренек, очарованный ее декольте и щедрыми чаевыми, вел ее под руку к перекрестку. Петр усмехнулся. Он знал, что в прошлом месяце Розальба заложила последние фамильные драгоценности. Откуда вдруг такая щедрость? Неужели Ломан все же платит ей за услуги? Или, что вероятнее, она уже запустила руку в аванс, который его отец выделил на их будущую «семью»? Снег повалил гуще. Странный, злой октябрь. Петру пришлось достать тяжелое зимнее пальто, даже не успев отдать его в химчистку. Впрочем, какая разница, кто будет разглядывать его пальто, когда он передвигается по городу в автомобиле. Он уже собирался нажать на педаль газа, как по металлическому кузову забарабанили кулаками. Петр вздрогнул. Первая мысль — уличная шпана. В прошлом году один из таких бродяг швырнул камнем в лобовое стекло, и он чудом избежал аварии. Но в боковом окне возникло перекошенное от ярости, до боли знакомое лицо. Эрван. Петр заглушил двигатель и устало откинулся на спинку сиденья. Он знал, чем это кончится. Но Эрван был неумолим. Он колотил в стекло, его губы беззвучно выкрикивали требование. Петр тяжело вздохнул, распахнул дверь и вышел под летящий снег. В то же мгновение Эрван вцепился ему в лацканы пальто, притянув вплотную к себе. В лицо ударило горячее, пахнущее дешевым табаком дыхание. — Где она? — прорычал он. — Ты знаешь, чем это для тебя обернется, — тихо, почти безразлично произнес Петр. Хватка Эрвана ослабла, но ненависть в его глазах никуда не делась. — Где Татьяна? — В больнице Святого Фомы, через две улицы. У нее был выкидыш. Я полагал, Ломан поставил тебя в известность. — Я ничего не знаю, — лицо Эрвана исказилось болью. — Я… я должен ее увидеть. — Она не хочет тебя видеть, — ледяным тоном отрезал Петр. — Возвращайся в свою конуру. — Я не позволю тебе прятать ее от меня! — Она выходит за меня замуж, Эрван. В декабре. И на нашей свадьбе тебе не будут рады. Это ради ее же безопасности. — Какой, к черту, безопасности?! — взревел Эрван. — От кого вы ее защищаете? От меня?! Я должен ее увидеть, слышишь ты, ублюдок?! — Разговор окончен, — Петр развернулся, намереваясь сесть обратно в машину. Но он не успел. Эрван схватил его за рукав, дернул на себя, и в тот же миг его нога с размаху врезалась Петру по щиколотке. Острая, невыносимая боль пронзила ногу, и Петр с криком рухнул на спину, на покрытый снегом тротуар. Не успел он опомниться, как тяжелый, подбитый гвоздями носок ботинка Эрвана со всей силы вонзился ему в живот. Воздух вышибло из легких. Петр скрутился, задыхаясь от боли. — К черту вашего доктора! — кричал сверху Эрван. — Я не позволю вам и пальцем ее тронуть! Думаете, вы лучше тех, от кого ее прячете?! Да вы одна шайка! — Ты… не знаешь… о чем говоришь, — просипел Петр. Изо рта потекла тонкая струйка крови. Где-то рядом пронзительно завыл полицейский свисток, послышались женские крики. Они привлекли внимание. Эрван сплюнул на землю рядом с лицом Петра и бросился бежать в темноту переулка. Почти сразу подбежал констебль, помогая Петру подняться. — Сэр, вы в порядке? Нападавший… — Все в порядке, офицер, — прохрипел Петр, вытирая кровь с подбородка тыльной стороной ладони. — Простое ограбление. Он ничего не успел взять. За Эрваном уже гнались двое полицейских. Уйдет ли он от них, Петру было безразлично.

***

— Поведение Эрвана предсказуемо, как смена времен года, — задумчиво пробормотал Чарльз Ломан, отламывая кусок теплого хлеба. — Ярость — единственное, что у него осталось. Они сидели в их пабе на окраине Лондона. Бармен молча выставил перед ними две тяжелые кружки с немецким пивом и удалился, повесив на дверь табличку «Закрыто». Петра от одного запаха этого напитка уже мутило. Он бы отдал полцарства за бокал приличного бордо, но здесь о таком можно было лишь мечтать. — Вы знали, что он нападет, — Петр дотронулся до ноющей скулы. Ломан не ответил, лишь сделал большой глоток пива. — Если он помешает нашему браку с Татьяной… — начал Петр. — Не помешает, — перебил его доктор. — Он всего лишь неприятный побочный эффект. Осложнение, которое я должен был ампутировать с самого начала. Но… все оказалось сложнее. — Что именно? Почему вы позволили им сблизиться? Вы же видели, к чему все идет. Ломан поставил кружку и посмотрел Петру прямо в глаза. — Я хотел спасти своего сына, Петр. Ты знаешь, что Виктор — все, что у меня осталось. В нем течет редкая кровь. И Община об этом знала с самого его появления на свет. Они хотели сделать его новым Старшим. — И вы решили подсунуть им Эрвана? — Это был единственный путь, — глухо ответил Ломан. — Значит, сейчас мы просто ждем? — в голосе Петра прозвучало раздражение. — Сейчас мы защищаем Эрвана. Парадоксально, не правда ли? Мы должны беречь его, как зеницу ока. До тех пор, пока не наступит подходящее время. Мужчина замолчал, отстраненно глядя на дно своей кружки. — Я обещал помочь. И я сдержу слово, — тихо сказал Петр. Ломан поднял на него глаза. В них не было больше ни власти, ни уверенности — только отчаянная мольба. — Петр. Поклянись мне. Если все пойдет прахом, если мы потеряем контроль… ты должен будешь убить Эрвана. — Почему не сейчас? Если он так опасен… — кровь отхлынула от лица Петра. — Потому что у меня еще есть надежда, — Ломан поднялся, оставив на столе недопитое пиво. — Мне нужно время. Возможно, я найду другой выход. А пока… просто помни о своей клятве. Он поправил пальто и, не оглядываясь, зашагал к выходу. — Хорошая сегодня погода. Хочу пройтись. Один. Не провожай меня.