Runway

      Если Габриэля можно сравнить с луной – такой же яркий, сияющий, благородный, но холодный, то мадам Агрест – определенно солнце. Теплая, добрая, приносящая в жизнь радость и свет, оберегающая – до конца не ценишь это, пока не потеряешь.       Адриан теряет мать в пятнадцать лет.       Болезнь ломает женщину буквально за год и не отпускает даже на смертном одре, заставляя ее кричать от боли и умолять покончить с этим. Габриэль запирает сына в его комнате, а сам не отходит от жены ни на секунду, обтирая ее горящее тело холодной водой и всячески стараясь облегчить последние мгновения.       Адриан все слышит. Крики и вопли настолько громкие, что доносятся даже до его спальни, влетают в уши и навсегда заседают в голове. Он мерит шагами комнату, пытается выломать дверь, но, поняв, что это бесполезно, закрывается в ванной, включает холодный душ и садится на пол, подставляя тело под ледяные струи.       Кожа немеет под обжигающе холодной водой, но жар, идущий изнутри, лишь нарастает. Поток немного заглушает крики, но отголоски до сих пор звенят в ушах, поэтому он стискивает себя руками, прячет голову в коленях и пытается представить, что его не существует. Что ничего не существует. Это всего лишь страшный сон, а когда он проснется, мать будет рядом.       Не выходит. О реальности происходящего свидетельствует покалывание всего тела и тупая ноющая боль внутри. К горлу подкатывает ком, перед глазами все расплывается, а стук сердца в висках перебивает все посторонние звуки.       Адриан пытается подняться на ноги, но конечности не слушаются, и он раз за разом падает обратно на пол, разбивая в кровь колени. Тело ему больше не подчиняется, отказывается функционировать, и парень, задыхаясь от ужаса, выползает из душа и вваливается в комнату.       Внутри все горит так, что он, кажется, слепнет от боли: перед глазами все меркнет, лишь яркие всполохи, вторя оглушающему визгу, вспыхивают, на секунду разрывая темноту, но затем также быстро угасают. Единственное, что не дает раствориться, исчезнуть, закрыть глаза и умереть – острая боль в районе коленей. Она обжигает, но ее жар отличается от огня, пылающего внутри. Более сладкая, тягучая, отвлекающая от других чувств – на секунду парень думает, что эта боль естественная, необходимая.       Дрожащие пальцы тянутся к коленям, дотрагиваются до ран, размазывают кровь по коже. Адриан выдыхает, трясет головой, чувствует, как жар утихает, уступая неприятному пощипыванию и пульсации в месте повреждения. Повинуясь порыву, парень вгрызается в кровавое месиво пальцами, старается оцарапать ногтями и, добившись своего, закидывает голову, прислушиваясь к ощущениям.       Больно, неприятно, но дышать намного легче, а сердце медленно, но верно возвращается на нормальный ритм. Юноша с удивлением замечает, что крики стихли, переползает на кровать, зарывается под одеяло и позволяет себе разрыдаться.       После смерти матери приступы повторяются практически каждый день. Адриан пытается поговорить об этом с отцом, но тот слушает в пол уха, выглядит отстраненно, и в итоге срывается на парня, предлагая ему разобраться со своими проблемами самостоятельно. Юноша не обижается, прекрасно понимая состояние отца, поэтому достает через форумы пачку адаптола.       Приступы редеют, становятся слабее, но, когда он забывает выпить таблетку, паника захлестывает в двойном размере, набрасывается на него зверем, заставляя парня корчиться в школьном туалете и расцарапывать отросшими ногтями кожу. Таблетки летят в мусорку, а в нижнем ящике тумбочки поселяются лезвия и перекись водорода – если и заниматься деструктивизмом, то красиво и максимально безопасно.

***

      «Что с твоими волосами? Ты с кем-то дрался? Мне обо всем Габриэлю докладывать, чтобы ты наконец успокоился?»       Адриан ежится, опускает глаза и виновато дергает плечами. Свитер смотрится нелепо в теплом помещении, но парня морозит.       - И что будем делать? – выпаливает агент, перемещая свой гнев на стилистов. Те разводят руками и предлагают немного подстричь волосы, чтобы поврежденные пряди не бросались в глаза. Адриан прикрывает веки и пытается расслабиться в кресле, позволяя профессионалам колдовать над его патлами.       От монотонного звука он проваливается в дрему.       - Готово, - громкий возглас вытаскивает юношу из забытья, и Адриан медленно рассматривает прическу.       - Вроде ничего не изменилось, - тихо говорит он, пожимая плечами. Стилист только отмахивается и подгоняет его к стойке с вещами.       Переодеваться при всех неуютно, но никто здесь не собирается с ним нянчиться. Адриан быстро скидывает джинсы и надевает темные классические брюки. Свитер снимать не хочется, но парень аккуратно стаскивает его через голову и бросает быстрый взгляд на руку.       Чистая здоровая кожа – результат умелой обработки шрамов тональным кремом и закрепления эффекта пудрой. Пришлось перепробовать много вариантов косметических средств, пока не было найдено идеально подходящее по текстуре и цвету.       - Что ты там медлишь? – Адриан, сглотнув, быстро накидывает на себя светло-голубую рубашку необычного покроя, а дрожащие пальцы суетливо пробегаются по пуговицам. – Пил, что ли?       Подошедший агент подозрительно смотрит на юношу и его неловкие попытки застегнуть рубашку, но, оттаяв, помогает парню справиться с одеждой.       - Нет, холодно, - врет Агрест, стараясь подавить волнение.       После фотосессии Адриан запирается в служебном туалете и долго оттирает руку от стойкой косметики. С гримом он может, конечно, и в футболке ходить спокойно, никто ничего не заподозрил бы, но это кажется ему неправильным. Гладкая, светлая, ничем не испорченная кожа не для него, он ее не заслуживает. Ему жизненно необходимо видеть белые зажившие следы от порезов и красные, опухшие, все еще саднящие шрамы. И чувствовать. Пробегать пальцами по выпуклым меткам, пересчитывать, немного надавливать, если необходимо подавить мимолетное беспокойство. Чувство боли помогает ему понять, что он еще живой, а значит, необходимо двигаться вперед.       Адриан приходит в школу первым, садится за парту, опускает голову на руки и прикрывает глаза. Кто вообще назначает съемки в такую рань? Голова кружится, и парень позволяет утянуть себя в сон.       Когда до его мерно вздымающейся спины дотрагивается чья-то рука, юноша вздрагивает и поднимает голову.       - Доброе утро, - здоровается Нино, плюхаясь рядом. Адриан кивает, поправляет одежду и достает из сумки принадлежности. – Плохо спалось? У тебя синяки под глазами.       Агрест хмурит брови, достает карманное зеркальце и долго рассматривает свое отражение, чтобы согласно кивнуть. Да, у него синяки. Темные круги только оттеняют красные, с полопавшимися капиллярами глаза. Если так продолжится, то отец будет недоволен.       - Просто долго делал домашнее задание, - ловко выкручивается юноша. Не понятно, верит ему друг или нет, но, по крайней мере, с вопросами больше не лезет.       Первый урок проходит в тишине – мадам Менделеева очень серьезно относится к поддержанию дисциплины. Формулы, элементы, молекулы – Адриан с головой погружается в материал, старательно выводит кристаллические решетки и даже выходит к доске, чтобы расписать химическую реакцию, за что получает отличную оценку в журнал и одобряющие улыбки друзей.       На втором уроке он практически засыпает под монотонный доклад Милен, но вовремя одергивает себя и, чтобы хоть как-то взбодриться, записывает в тетрадь основные тезисы и подготавливает дополнительные вопросы. От школьной рутины его отвлекает короткая вибрация телефона, извещающая о приходе сообщения.       Адриан достает сотовый из кармана, быстро снимает блокировку и мельком просматривает смс. Затем роняет мобильный на пол и хватается руками за парту. Нино удивленно смотрит на побелевшие костяшки, закусанную губу и ошарашенный взгляд друга.       - Мадам Бюстье, можно выйти в медпункт? – голос звучит хрипло, звуки с трудом пробираются через голосовые связки, но, получив разрешение, Адриан быстро вскакивает, хватает сумку и на ватных ногах выходит из класса.       «Ты отстранен от показа, прости – это решение Габриэля».       Неприятная сухость в горле заставляет сглатывать тягучую слюну, голова кружится, а перед глазами темнеет. Парень, с трудом передвигая ноги под стук отчаянно колотящегося сердца, медленно двигается в сторону мужского туалета, врезается в металлические ящики, стены, бьется головой об угол, но практически ничего не чувствует. Главное – дойти, дотерпеть, не устроить сцену прямо в коридоре – это точно привлечет излишнее внимание, и хорошо, если ему дадут объясниться, а не отправят сразу в дурку.       Габриэль, как обычно, решает все за других. Откуда ему знать, что сын грезит этим показом, ожесточенно мучает себя голодовками, терпит насмешки агента и подолгу тренирует походку в своей комнате. Адриан злится, думает, что отец делает это специально, в отместку за шрамы, и это заставляет его легкие гореть, руки – дрожать, а губы – кривиться в болезненной ухмылке.       Юноша заваливается в кабинку, не заботясь о защелке – благо сейчас урок, и коридоры пусты – достает из сумки лезвие и закусывает ворот водолазки, оставляя на ней мокрые пятна. В этот раз он разрезает кожу медленно, глубже, чем обычно, внимательно наблюдая за выступающей кровью.       Горячее ощущение в месте пореза, холодное – в пальцах, немеющих от нарушения кровообращения. Парень закрывает глаза, откидывается назад, прислоняясь спиной к бачку унитаза, но тревога, захватившая все еще существо, не проходит. Этого недостаточно? Серьезно?       Дрожащие пальцы крепче сжимают лезвие. В этот раз движение выходит слишком быстрым, но этого хватает – кровь мелкой струйкой ползет по руке и стекает по пальцам прямо на пол. Несколько особо настойчивых капель попадают на дизайнерские джинсы, но Адриан, не замечая этого, делает еще один надрез.       Вот так, намного легче. Дыхание становится свободнее, горло прочищается, и парень издает несколько громких вздохов. Нужно достать салфетки, обработать раны и замести следы отчаянья. Адриан выбрасывает лезвие, тянется здоровой рукой к сумке, но замирает, когда дверь резко распахивается.       Маринетт Дюпэн-Чэн отшатывается от него и врезается спиной в раковину. Он настолько сейчас ужасно выглядит? Адриан окидывает девушку ленивым взглядом, но не может сконцентрироваться – боль все еще отвлекает его, перетягивает внимание на себя. Мари издает тихий писк и закрывает рот руками. Юноша вздрагивает, приходя в себя, и с ужасом следит за одноклассницей, которая, кажется, вот-вот бросится в коридор и раструбит на всю школу о том, что Агрест режет себе вены в грязном туалете.       - Маринетт, - Адриан облизывает пересохшие губы и протягивает к девушке правую руку. – Подожди, Маринетт.       Дюпэн-Чэн, не сводя взгляда с кровоточащих ран, делает несколько нерешительных шагов к нему навстречу, а затем, тряхнув головой, быстро подбегает, присаживается на корточки, вцепляется пальцами ему в запястье и внимательно осматривает порезы. Облегченный выдох – не глубокие.       - У тебя есть, чем обработать? – Адриан медленно кивает на сумку, и Мари деловито достает оттуда салфетки и упаковку пластырей.       Они молчат. Девушка осторожно, стараясь не причинить еще большей боли, вытирает кровь, промакивает раны и спешно лепит три разноцветных пластыря. Адриан кидает быстрый взгляд – значит, сегодня со звездочками и планетами.       Затянувшееся молчание напрягает, но парень не в силах вымолвить ни слова. Да и что он скажет? Знаешь, Маринетт, я тут режу себя в туалетах, чтобы справиться с паникой? Правда звучит грязно, дешево, некрасиво – так не должно быть. Он хочет остаться для всех сильным, веселым, дружелюбным, но его мирок трескается, когда тонкие девчачьи пальцы осторожно натягивают рукав водолазки на изрезанную руку, а затем вытирают бумагой запачканный пол.       - Мадам Бюстье попросила меня проследить, что ты нормально добрался до медпункта, - девушка все же прерывает молчание, но в глаза ему не смотрит. Презирает? Осуждает? – Ты забыл сотовый телефон, был слишком бледным, и, кажется, мы слышали грохот, доносившийся с коридора.