Я буду любить тебя вечно

Время не двигалось. Словно Олдридж каким-то непостижимым образом наложил Империо и на него. Северус привык жить, беспрекословно подчиняясь приказам. После свадьбы Поттера хозяин, должно быть, заметил что-то такое в его глазах и, предварительно как следует приложив Круцио, сказал, четко проговаривая каждое слово: – Я. Запрещаю. Тебе. Умирать. Ты понял? – Понял, – чуть слышно прошептал Снейп, вытирая сочившуюся из носа кровь. И покорно оставил мечты о смерти. Он боялся, что в один прекрасный день Олдридж сотрет ему память, и он превратится в бездушную вещь. Вероятно, прочитав его мысли, Олдридж признался ему однажды: – Я бы с удовольствием угостил тебя Обливиэйтом. Тогда бы ты стал совсем послушным, но ведь так же неинтересно, верно? Воспоминания о твоем дорогом Поттере, о вашей любви, о том, что ты все в жизни потерял, приносят тебе боль, а по нашему уговору – тебе ДОЛЖНО быть больно. Он говорил правду. Северус безмерно страдал от разлуки с Гарри и страшился лишиться и памяти о нем. Он и сам удивлялся, почему с годами образ Поттера нисколько не бледнел, растворяясь в серых, наполненных тяжелой монотонной работой буднях, но с каждой ночью грезы наяву делались все более яркими. Снейпу иногда казалось: протяни он руку – и она коснется черных растрепанных вихров, прочертит абрис скул, щек, подбородка. Он ощущал на губах вкус маггловской пасты. Детской. С клубничкой на тюбике. «– Знаю, что несолидно, но ничего с собой не могу поделать! Надоела горечь ментола. – Какой же ты еще ребенок, Гарри! – Хочешь меня усыновить? – Нет уж, уволь! В извращенцы меня еще никто не записывал. – Тогда поцелуй меня...» Северус отчего-то совершенно не ревновал Гарри к Астории. Он был ей мужем, отцом ее детей, защитником. А с ним он был... его Гарри. Весь без остатка. Не просто слияние двух тел – слияние душ. С тех пор как у Гарри появился новый Патронус, они словно стали единым целым. Северус полагал – навсегда. Каким же коротким оказалось это «всегда». *** Дни сменялись днями, проходили месяцы, годы. Во внешнем мире у Гарри и Астории родился сын, которого назвали Северусом, а затем и дочь – Лили. Северус воспринял новости стоически. «Это вполне естественно, – убеждал он себя, лежа на своей подстилке, – у него новая жизнь. Он счастлив. Я должен радоваться за него». Будни Снейпа не отличались разнообразием. Он варил зелья, делал всю черную работу по дому, и за ним постоянно, как тень, бродил все больше сходивший с ума Олдридж. Наедине с собой Снейп оставался только в уборной, в душе да во время сна. Как он не отупел и не превратился в послушное животное?! Парадоксальным образом именно самые горькие мысли – о Гарри – не давали ему отчаяться и сломаться. «Я обязан быть сильным. Ради него. Он всегда говорил, что выкарабкался из наркотического ада и беспамятства исключительно благодаря мне. Теперь настал мой черед. Я не могу позволить себе опуститься», – повторял Северус перед сном как мантру. *** Скорпиус Малфой-Поттер поступил в Хогвартс. К ужасу дедушки Люциуса – на Гриффиндор, как папа Гарри. За ним пришла очередь Северуса. Имя свое он оправдал в полной мере и был зачислен на Слизерин. А затем в школу чародейства и волшебства приняли и Лили... А потом директор Минерва МакГонагалл ушла в отставку, и Хогвартс возглавил сорокатрехлетний профессор Поттер... На семнадцатом году их «совместной» жизни Олдридж сделался как будто менее суровым. Или это Северус больше не давал ему повода наказывать себя. Он уже месяц не получал магических плетей и не бился под Круцио. И вот как-то утром (ну, по крайней мере, разбудивший его Олдридж утверждал, что уже утро) Снейп проснулся со странным ощущением. Услышав привычное за столько лет: – На колени, раб! – он выполнил требуемое, но не потому, что его понуждали к этому, а... по собственной воле. Нет, он вовсе не желал становиться на колени, однако в противном случае его бы ждала жестокая расправа, и для его же блага следовало подчиниться... – Завтрак, – небрежно бросил ему хозяин. – Да, конечно! – Снейп отметил, что вполне был способен заняться сейчас чем-нибудь другим вместо приготовления омлета с беконом. Естественно, он изобразил абсолютную покорность и без промедления отправился на кухню. Потом сварил несколько зелий. Сделал еще что-то по дому. Чем дальше, тем больше Северус убеждался – Империус, подавлявший его разум и волю в течение многих лет, почему-то перестал действовать. Это было потрясающее открытие. И опасное. Если Олдридж догадается, то опять доведет его до истощения, а затем заново наложит Непростительное. Сопротивляться Снейп не мог – колдовать не позволял антимагический ошейник. Да, кстати, с этим ошейником тоже все не так просто. Давным-давно, в юности, в его краткосрочное заключение в Азкабане, на него надевали антимагические наручники. И они были из какого-то легкого, почти невесомого металла, но никак не из кожи. Когда Олдридж взмахом руки отпустил его спать, Северус долго ворочался на своей жесткой лежанке. Убедившись, что в доме все стихло, он закрыл глаза, сосредоточился и прошептал: – Акцио полотенце! Его сердце едва не выскочило из груди, когда брошенное на спинку стула полотенце взвилось со своего места и понеслось к нему в руки. *** Снейп выжидал еще двое суток. Днем притворялся полностью подвластным Империо, а ночью упражнялся в невербальных и беспалочковых заклинаниях. Несмотря на то, что он больше шестнадцати лет не пользовался магией, колдовство давалось ему легко, и к утру третьего дня он решился привести свой план побега в исполнение. Разбуженный, как обычно, резким окриком, Северус покорно встал на колени, стараясь не думать о предстоящем. Бенджамин уже давно не лез к нему в голову, но на всякий случай Снейп выставил простенький ментальный щит, удивляясь, что еще не забыл, как это делается. Действовать надо было быстро. Успех всей операции полностью зависел от хорошей реакции Северуса, а также основывался на его отличном знакомстве с привычками хозяина. Олдридж никогда не расставался с двумя волшебными палочками. Во время трапез одну он всегда клал на стол возле своей правой руки, другая помещалась в кармане брюк. Северус подождал, пока вкусная еда всецело завладеет вниманием Олдриджа, подошел ближе, чтобы налить ему кофе, и молниеносным движением схватил лежавшую на столе палочку. Рука Олдриджа инстинктивно дернулась к запасной. – Экспеллиармус, – скомандовал про себя Северус. Бенджамин издал вопль, полный отчаяния и гнева, когда его вторая палочка точно приземлилась в левую руку пленника. В следующую минуту он уже падал навзничь вместе со стулом, сраженный двойным Петрификусом Тоталусом, да еще и связанный по рукам и ногам и прикрученный к спинке. Северус получил единственный шанс и не собирался все провалить из-за неуместной жалости к своему мучителю. Теперь ему была необходима информация. Вся, какую только мог дать ему лежавший на полу человек. Снейп направил на Олдриджа его собственную палочку: – Легилименс. Лишь сейчас Северус понял, почему спало Империо: в голове бывшего заместителя начальника Аврората царил абсолютный хаос. Образы кружились в его мозгу, словно в каком-то бешеном калейдоскопе, так что разобрать или проследить отдельную мысль не представлялось возможным. Он окончательно и бесповоротно сошел с ума. Приложившись об пол затылком, Олдридж тем временем пришел в себя настолько, что начал сыпать проклятиями. Лицо его побагровело. Из носа пошла кровь. Сосуды в глазах полопались, делая его до жути похожим на другого хозяина Северуса, хвала Мерлину, вот уже больше двадцати пяти лет несомненно покойного. Рот Олдриджа перекосился. Угрозы и ругательства, которые он изрыгал в адрес Северуса, сменились малопонятным бормотанием. Глаза его закатились... Через несколько минут вместо грозного Бенджамина Олдриджа, продержавшего Снейпа в рабстве долгих шестнадцать лет, на полу лежал мертвец. *** Северус Снейп стоял у входа в свою темницу, щурясь от яркого дневного света и прикрывая глаза рукой. Одинокий наглухо заколоченный дом примостился на самом краю утеса. Внизу под обрывом плескалось море. Было холодно, и Северус зябко кутался в прихваченный из гостиной плед. Ветер трепал его отросшие за последнее время волосы. Еще в самом начале плена Олдридж с помощью заклинания ножниц коротко остриг его. – Так ты выглядишь еще отвратительнее, – издевался он, небрежным взмахом палочки убирая разбросанные по полу черные пряди. – Не понимаю, как у твоего Поттера вообще вставал на тебя! А сейчас мы превратим тебя в настоящее чудовище, – острый как бритва кинжал вспорол кожу на щеке. – По крайней мере, тогда у тебя будет хоть что-то общее с твоим ненаглядным супругом. Северус дотронулся до лица: грубый шрам ощущался под пальцами даже теперь, спустя столько лет. Конечно, ему ничего не стоило сварить себе заживляющую мазь, но для кого ему было стараться привести себя в божеский вид?! Со временем Олдридж, все глубже погружавшийся в пучину безумия, почему-то перестал уродовать своего раба. Волосы отросли, и почти совсем седые (как мог заметить Северус) пряди лезли в глаза. Снейп не представлял, где находится. Какой сегодня месяц и день. Последний раз, когда Олдридж показывал ему «Пророк», там стояло первое сентября две тысячи двадцать третьего года. Северус запомнил дату, потому что на колдофото под ней был запечатлен директор Поттер с красавицей женой и тремя своими детьми, стоявшие у входа в Большой зал. Поттер мало изменился за прошедшие шестнадцать лет: пожалуй, лишь морщинка поперек лба и тронутые сединой волосы выдавали его истинный возраст. Кажется, та газета так и осталась лежать на столике в гостиной. Северусу захотелось вернуться и забрать колдофото Гарри, но он подавил в себе этот сентиментальный порыв. У Поттера теперь другая семья и другая жизнь. Северус Снейп превратился в призрак из его прошлого – и не более. И отныне этому призраку следовало учиться жить самому. Вот только где и на что? Впрочем, если хорошенько покопаться в памяти, можно с внезапной четкостью, словно на экране маггловского телевизора, увидеть покосившийся дом на фоне заводской трубы, неуютную, заставленную обшарпанной мебелью комнату, старый шифоньер в углу, а на верхней его полке в обычной дорожной сумке – пачки маггловских денег и документы на имя Майкла Принца, изготовленные в далеком тысяча девятьсот девяносто восьмом году.