Кукла под дождём

       Чем больше я о тебе думаю, тем сильнее схожу с ума от твоей лжи.*        Домой я вернулась около девяти утра. Проснувшись, я долго не могла понять, где нахожусь, а после, в спешке и с полыхающим от неловкости за все произошедшее накануне вечером лицом, собрала свои вещи и сбежала. Немного глупо, весьма неуместно, но я не стала дожидаться пробуждения Евгения. Вернее сказать, Елисея.        Дома было тихо, и я в очередной раз обрадовалась тому, что отец в последнее время часто стал ночевать на работе, а мама вечно зависала у Стеллы в салоне или же на каких-нибудь вечеринках. Несмотря на то, что маме уже почти тридцать четыре, выглядит она едва ли не на десяток лет моложе, что позволяет ей без труда ходить по ночным клубам. Наша семья стала разваливаться сначала незаметно, по крупицам, а теперь весьма стремительно.        Кажется, я только сейчас осознала всю суть данной проблемы. Мама давно изменяет отцу, у него в свою очередь, вероятно, тоже есть любовница. Отсюда вечно хмурое настроение родителей и появилось.        Ия выползла из своей комнаты ближе к полудню. Я поначалу удивилась, но тут же вспомнила, что она должна была приехать ещё вчера вечером. Обняв после более чем двухнедельной разлуки сестру, я извинилась, что не встретила её. Она недовольно пробурчала, что, вообще-то, не очень приятно возвращаться с самолёта в пустую квартиру. Но все же вскоре оптимизм сестры перекрыл обиду, и мы сели завтракать, хотя самое время уже было обедать. Я расспрашивала сестру о её отдыхе, она с воодушевлением рассказывала про достопримечательности, которые они посетили с бабушкой, и разные забавные истории, приключившиеся с ними. Но неожиданно улыбка с её лица пропала, словно её и не было, и сестра ненадолго замолчала.        — Мне было страшно, — сказала она так, будто страшно ей сейчас. Я нахмурилась, замерев с поднесенной ко рту вилкой. — Ночью, примерно в час или два, кто-то долго звонил в дверь. Потом начал настойчиво стучать. Я испугалась, сильно-сильно, поэтому спряталась под кровать, — сестра сглотнула и не сдержала слез. — Это продолжалось больше часа, а может, всю ночь, я не знаю. Я даже не шевелилась, потому что мало ли… Я же знаю, что у тебе и родителей есть ключи, а больше никто так поздно прийти бы не мог. Вот я и спряталась…        Я подскочила со стула, случайно опрокинув стакан с соком, но не обратила на это внимания. Быстро надев сапоги и даже не застегивая их, я вышла в подъезд, начиная оглядывать дверь. На ней не было никаких вмятин, но меня интересовали не они. Наверху в дверной косяк была воткнута бумажка. Натянув рукав кофты на пальцы, я вытащила листок, сразу же возвращаясь в квартиру и запирая дверь на несколько замков. Сестра ждала в коридоре, обнимая себя за плечи. Я вытащила из кармана висящего на вешалке пальто пару кожаных перчаток и, только надев их, развернула найденную вещь. На ней было два слова, написанных до боли знакомым почерком: «Здравствуй, Нина». Мои ноги подкосились, на глаза набежали слезы, и я упала на колени. Ия подбежала ко мне, читая записку, и быстро скрылась в комнате за телефоном. Дрожащими руками я достала свой мобильника из кармана и набрала самый часто используемый контакт. Лера ответила быстро.        — Мне пришла записка от Марины Альбертовны.        Мама ворвалась в квартиру, едва не запнувшись о свои же ноги. Отец вошёл следом, запустив после себя Ивана и знакомого мне уже майора Ослицына. Я сидела все там же на полу, сестра стояла рядом, когда отец с маминым водителем начали поднимать меня. Мои ноги отказывались слушаться, и в итоге я повисла на их руках, добравшись до дивана в гостиной лишь с помощью мужчин. Мама села рядом со мной, приобняв меня за плечо, отец встал позади нас, а ненавистный мне полицейский расположился напротив.        — Итак, Нина Егоровна, расскажите мне все по порядку.        Но мой язык не желал двигаться, взгляд — фокусироваться, и в итоге заговорила Ия, присев на подлокотник дивана со стороны мамы. Она быстро изложила все, что рассказала мне во время трапезы.        — А где же была Ваша сестра? — он обратился к Ие, недобро блеснув глазами. Я едва не начала трястись, ведь если она скажет правду, то сначала я наглотаюсь подозрений от этого потного мужика, а после мне влетит от родителей.        — Моя сестра спала в своей комнате.        — И что, даже не проснулась от шума?        Я почувствовала на себе тяжёлые взгляды родителей и ещё один — подозревающий, от Ослицына.        — Я… — попыталась оправдаться я, но язык все ещё не хотел шевелиться, из-за чего я издала лишь сдавленный полувсхлип.        — Нина не могла уснуть вечером, поэтому приняла снотворное. Она крепко спала из-за выпитых таблеток.        Я кивнула, подтвердив её ложь, пока сознание медленно возвращалось в порядок.        Он задал Ие ещё несколько вопросов, на которые она ответила, ничем не выдав свою ложь, когда наконец дошёл до записки, что я все ещё держала в руке с надетой перчаткой.        — Что написано в этой записке? — Ослицын потянулся к упомянутой вещице. Я передала ему листок, быстро стягивая с вспотевшей руки перчатку. Ознакомившись с содержанием, полицейский хмыкнул и саркастически поинтересовался: — И что же такого ужасного Вы нашли в этой записке, гражданка Писарева?        Мама ободряюще стиснула мой локоть.        — Почерк… — мой голос хрипел, — почерк моей покойной учительницы Марины Альбертовны.        Мама ужаснувшись ахнула, папа скрипнул зубами.        — Почерк покойной учительницы? Как такое возможно? Неужели Вы хотите сказать, что женщина восстала из мёртвых, чтобы написать Вам «Здравствуй, Нина»?        — А вот это уже Вы должны расследовать, майор Ослицын, — грубо оборвала его вопросы мама. Мужчина задохнуться от возмущения и издал свистящий звук. — Если это все, что Вам нужно было узнать, я попрошу покинуть нашу квартиру. Дорогой, проводи майора Ослицына, пожалуйста, — притворно ласковым голосом попросила она папу, на что он кивнул и указал полицейскому на выход. Тот шумно вздохнул, неприязненно поморщился и вышел из гостиной.

***

       В классе был переполох. Все не могли успокоиться после того, как я показала фотографию той самой записки. Кто-то из парней даже нашел старые записи Марины Альбертовны, чтобы сравнить. И почерк сошелся. Буква в букву, даже запятая была точь-в-точь, как в тех найденных записях. Но что-то все равно не давало мне покоя. Будто я снова упускаю что-то важное. Ясно без расследований, что это писала не Марина Альбертовна, так же, как и ясно, что человек, написавший эту самую записку, мастерски умеет подделывать почерк.        А землю все больше заметал снег. Периодически он то подтаивал, то замерзал, превращаясь в лёд. Погода шутила знатно. Особенно неприятными были дни, когда температура на улице поднималась выше нуля и шёл дождь. На тротуарах — каша, на дорогах — лужи. Земля давно стала грязью. Но потом, ближе к концу ноября, зима всё-таки победила.        Мы все сидели на уроке биологии. Учительница дала нам большую проверочную работу на весь урок, поэтому никто даже не перешептывался, чтобы не тратить времени. Когда до звонка оставалось ещё минут десять или даже пятнадцать, Антон Миронов сдал свою работу, видимо, написав лишь то, что помнил. С биологией у него было паршиво, впрочем, как и с большинством предметов, если не считать геометрию — её он знал едва ли не лучше всех наших отличников. Учительница снисходительно кивнула и отпустила его домой, потому что это был последний на сегодня урок. Парень быстро собрал свои вещи и вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь. Она слегка скрипнула, от чего я поежилась. По телу пробежал неприятный холодок, и внутри забилась тревога. Будто что-то не так. Но я постаралась отогнать от себя эти мысли, потому что, во-первых, я в школе — значит, в относительной безопасности, как и все мои одноклассники, а во-вторых, я не могла вспомнить ответ на один из последних вопросов, и времени на это оставалось совсем мало. Вновь погрузившись в работу, я наконец-то смогла выловить из памяти нужную информацию и записала ответ. Рука дрожала, из-за чего почерк получился кривой и размашистый. Но неожиданно по кабинету пронеслась тень, словно за окном что-то упало. Я вскинула голову и поняла, что не только я заметила это движение. Преподавательница встала со своего стула и быстро подошла к окну, выглянув наружу. Я вытянула голову, но это все равно не помогло мне ничего рассмотреть. Громкий вскрик учительницы заставил всех повскакивать со своих мест и ринуться к окну. Я не была исключением.        Прямо под окнами нашего кабинета лежал Антон. Вокруг него пятном растекалась кровь, окрашивая некогда белый снег в ярко-алый цвет.        Мне казалось, что это конец. Все, что я думала раньше, на что надеялась, разрушилось неожиданной для всех смертью Антона. Школа, которая казалась крепостью, теперь стала в моих глазах логовом дьявола. По весьма обоснованным причинам. Например, потому, что произошедшее на уроке биологии явно не было случайностью. Ну не мог парень случайно пробраться на крышу, случайно полететь с неё вниз, наследив перед этим так, будто катался по полу, которым в тот момент была эта самая крыша. То, что ему «помогли» умереть, не поддавалось сомнениям. Даже надоедливый майор Ослицын не стал в этот раз долго и мучительно допрашивать всех подряд.        Но в школу действительно стало страшно ходить. Теперь понятно, как маньяк, назовём его так, пробрался в октябре в гардероб, несмотря на то, что охранник своего поста не покидал, а запасные входы в обычные дни закрыты. Ещё это объясняло, хотя весьма смутно, откуда он может знать мой адрес и про Марину Альбертовну. А потому я обезопасила себя парой газовых баллончиков, складным ножом и перестала надевать туфли и платья с юбками. Все это — чтобы обороняться в случае опасности — ну или хотя бы потянуть время, — и чтобы удобнее было убегать.        Смерть Антона заметно пошатнула мою психику, как и психику половины моих одноклассников и учителей. Один только Евгений Осипович выглядел невозмутимо, хотя стал более хмурым и задумчивым. Его едкие замечания и комментарии в сторону меня или остальной части одиннадцатого «В» прекратились, что одновременно и пугало и радовало. Он перестал вести себя с нами на равных, перестал обращать на меня внимание. Мне было немного неприятно это обстоятельство, хотя кое-что в нем меня настораживало. Во-первых, вся эта история с маньяком началась тогда, когда физрук стал работать у нас в школе. Во-вторых, он знал о Марине Альбертовне, хотя учителя, как и директриса, стараются не говорить о ней никогда. В-третьих, как наш учитель, он имеет доступ к личной информации, в том числе, к домашнему адресу. Ну и, пожалуй, самое важное: в тот пятничный вечер, когда я убегала от бывшего нападавшего — теперь уже убийцы, Евгений Осипович, а правильнее сказать, Елисей неожиданно появился на моем пути.        Несколько дней я ходила в подавленном состоянии. Мне было страшно от того, какое зло скрывается в стенах нашей школы под маской учителя, но ещё больше меня пугало, что я в это самое зло влюбилась. Как бы я не пыталась отогнать от себя эти чувства, у меня ничего не выходило. Он прочно засел в голове, совершенно не желая освобождать мои мысли. От этого я испытывала ужасную боль, она разрывала меня на части. Будто я сама себя предала.        Некоторые решения приходят мне в голову спонтанно. Всегда не любила в себе эту особенность, потому что я сразу же пытаюсь совершить задуманное, пока не пропал нужный настрой. Но именно сейчас была благодарна данному явлению и уверена в своих силах. Факты были у меня на руках, я шла разбираться с Евгением Осиповичем, никогда прежде не будучи настолько уверенной в своих силах. Я точно знала, что у него сейчас нет урока, когда решила прогулять физику, к тому же это был последний урок. Надеюсь, учитель не заметит моего отсутствия, что весьма сомнительно.        Спортзал располагался в присоединенном здании, вход в который был с улицы или через коридор, который как раз и соединял его со школой. С каждым шагом по этому коридору моя уверенность лишь увеличивалась.        Я ворвалась в спортзал, быстро осматривая помещение. Мужчины здесь не было, значит, вероятно, он был в комнате рядом с инвентарной, где стоял рабочий стол, стул и с потолка свисал маленький светильник, способный, впрочем, осветить все это небольшое помещение. Быстро преодолев оставшееся расстояние, я распахнула дверь без стука и замерла на входе, едва подавив рвущийся выдох. Евгений Осипович сидел на стуле, оперевшись локтями на стол, и читал книгу. Немного тусклый свет причудливо оставлял на его лице тени, ярко выделив черты лица. Я с упоением рассматривала его лицо, пока он не повернулся, заметив моё присутствие. По его лицу скользнула улыбка, от которой у меня больно сжалось что-то внутри. Так, что стало тяжело дышать. Чтобы не выдать своего состояния, я сжала руки в кулаки и, войдя в этот недокабинет, закрыла за собой дверь, опасаясь лишних ушей.        — Я рад тебя видеть, Писарева. Какими судьбами? — видя, что я не спешу начать разговор, спросил мужчина. Он откинулся на спинку стула и закрыл книгу, предварительно вложив внутрь закладку. Стиснув руки сильнее, так, что ногти впились в ладони, я вернулась в решительное состояние.        — Я пришла поговорить.        Физрук всё-таки улыбнулся, кивнув.        — Ну, давай поговорим.        Ведёт себя так, будто белый и пушистый. Противно, что он мне все еще нравится.        — Я все знаю. Поэтому вам нет смысла отпираться.        Улыбку сменило вопросительное выражение лица. Либо он чертовски хороший актёр, либо… Так, стоп! Почему вдруг появились сомнения? Нужно гнать их прочь.        — О чем ты…        — Это вы убили Антона.        — Что?..        — Я рассчитываю на ваше благоразумие, Евгений Осипович. Или же правильнее будет назвать вас Елисеем? — мужчина напрягся, брови нахмурились, и он встал, пытаясь подойти ко мне. Но едва он сделал шаг, как я выхватила из кармана рюкзака баллончик и, сняв крышку, направила в его сторону. Это заставило его остановиться.        — Не подходите ко мне. Я буду бороться до последнего. Уж не знаю, как вам удалось заманить Антона на крышу, но со мной это не пройдёт.        — Но я не…        — Молчать! — закричала я, на мгновение сильно зажмурив глаза. Рука, выставленная вперёд для самообороны, затряслась, выдавая мою слабость. — Я все поняла без лишних расследований! Все началось, когда вы стали работать нашей школе! Вы знаете про Марину Альбертовну, вы напали на Ларису Ивановну, пытались ранить Пашу, в итоге ранив Семена Кирилловича, совершили ещё много разных покушений, и в конце концов убили Антона! Чего вы добиваетесь? Зачем все это? — мой спокойный голос превратился в крик, рука с баллончиком опустилась, но я быстро вернула её в исходное положение. — Вы сказали, что покинули банду, отошли от дел, но все равно продолжаете делать плохие вещи! Кто вы такой на самом деле? — в уголках моих глаз стали собираться слезы, но я быстро их сморгнула. Учитель ошарашенно смотрел на меня. Он не пытался ничего сказать, что лишь укрепило мою уверенность в собственной правоте. — Кто вы такой, чтобы так легко распоряжаться чужими жизнями? Вы не имеете на это никакого права!        — Нина, подожди, ты все неправильно поняла!        И я замолчала, давая ему право слова, но он, видимо, не ожидал этого, и произошла секундная заминка.        — Ты ошибаешься насчёт меня. Думаешь, что я во всем виноват, но я лишь жертва событий. Все так совпало, что…        — Не лгите мне хотя бы раз, — я всё-таки перебила его, и мой голос был гораздо спокойнее, чем несколько мгновений назад. — Все, что я постоянно слышу от вас — ложь, ложь, ложь. Вы насквозь пропитаны фальшью и всерьёз думаете, что я вам поверю? У меня нет оснований доверять вам, все ваши действия — тщательно спланированная игра. Кстати, как вам пришла в голову идея с куклой? А наблюдение за моими окнами?        — Кукла? Наблюдение? О чем ты, черт возьми? — теперь мужчина начал злиться.        — Не пытайтесь притвориться невинным! То, что ваша вина ещё не доказана — дело времени. Если бы расследованием занялся действительно профессионал, а не какой-то там Ослицын, то вы бы уже сидели за решеткой! Я презираю вас и всех подобных вам людей. Поэтому лучше вам сейчас во всем признаться. Если вы это сделаете, я дам вам час на то, чтобы собрать свои вещи и покинуть этот город. По истечении часа я вызову полицию на ваш адрес, и все закончится. Если же вы не желаете ни в чем признаваться, я звоню в нужные органы прямо сейчас.        Меня отвлек раздавшийся звонок с урока, и, воспользовавшись моим замешательством, Евгений Осипович прижал меня к стене и, выхватив из руки средство самозащиты, обездвижил. Я дернулась, но силы были явно не равны.        — А теперь послушай меня ты, Писарева. Все, что ты сказала — чушь, потому что ни одно твоё слово не является правдой. Не думал я, что ты можешь оказаться настолько глупой, что не видишь дальше своего носа. Может быть, у меня нет алиби на все происшествия, но кое-что всё-таки есть. Например, когда маньяк ранил Семена Кирилловича, я был с остальными твоими одноклассниками и никуда не отлучался до твоего звонка. Это могут подтвердить двадцать четыре человека и камеры видеонаблюдения, установленные в коридорах. Про твою эту Марину Альбертовну я знаю лишь из рассказов директрисы, потому что, принимая меня на работу в качестве вашего классрука, она объяснила мне обстановку. Ларису Ивановну я никогда в жизни не видел и видеть желанием не горел и не горю. А в момент смерти Миронова я проводил урок у пятого класса. Они сдавали нормативы, поэтому я ну никак не смог бы выйти из спортзала даже на пару минут. Поэтому все, что ты мне наговорила сейчас — бред. Кстати, когда в дверь твоей квартиры ломился неизвестный, я спал у себя дома. И ты спала рядом со мной, не забывай об этом.        Я стушевалась, мысленно хлопнув себя по лбу. Как я могла забыть об этом? Но сохраняя невозмутимость, я спросила:        — Тогда кто все это сделал? Кто имеет доступ к моему адресу, может спокойно перемещаться по школе и столь жестоко поступать?        — Я не знаю ответов на эти вопросы. Но это был не я.        — Даже если это были не вы… не приближайтесь ко мне больше. Так или иначе, вы стали мне противны.        Евгений Осипович отошёл от меня, отпуская руки. Мне стало гораздо легче дышать, поскольку предмет моей влюбленности больше не прижимал меня к стене. Но одновременно с этим на меня напала тоска, словно между нами выросла стена. Стена, которую, вероятно, невозможно разрушить.        Подняв с пола баллончик, я запихнула его обратно в рюкзак и, не говоря больше ни слова, ушла.        Домой я приехала в расстроенных чувствах. Едва держа себя в руках, преодолела путь от входной двери до своей комнаты. Словив взволнованный взгляд мамы, ответила на него, что не очень хорошо себя чувствую, и попросила не тревожить меня. Когда дверь комнаты за моей спиной закрылась на замок, я упала на колени и зажала рот рукой, разрыдавшись. Кажется, я собственноручно разрушила то, что зарождалось между мной и физруком. Это буквально заставляло меня рвать на голове волосы и скрести пальцами пол.