Кукла под дождём

Можешь любить других, Можешь совсем уйти, Только свети, свети! *        Так прошли каникулы. Наступило новое полугодие, а это значит, что началась финишная прямая до экзаменов. И как бы не хотелось сидеть дома, но идти в школу всё-таки пришлось. Несмотря на то, что я довольно неплохо успела нагнать материал, меня напрягала школьная обстановка. Я была уверена в правильности своей теории о маньяке, имеющем допуск в школу. А розоватый шрам на левом боку только сужал круг подозреваемых, поскольку не многие имеют доступ к информации обо мне, чтобы узнать адрес. Думая о потенциальной опасности, которая может мне грозить, ведь этому человеку не удалось убить меня, я сжималась от страха и отказывалась выходить из квартиры. Поэтому утром Ивану пришлось буквально вытаскивать меня из комнаты, после чего мама немного накричала на меня и напоила седативными препаратами. Когда истерику заглушили лекарства, я безразлично ехала в учебное заведение, откинувшись на сидение. Казалось, силы меня покинули.        Оставив куртку в гардеробе, я стала подниматься на нужный мне второй этаж. Однако едва я прошла последние ступени, как на меня набросилась незнакомая прежде женщина.        — Ты… — она тряслась от ярости, сжимая кулаки, а в следующую секунду — воротник моей блузки. — Куда ты её дела? Где моя дочь?        Лоб женщины пересекали несколько глубоких морщин, будто она всю жизнь ходила хмурая. Под глазами пролегли тёмные круги, а само лицо сморщилось, будто ей физически больно. Я не понимала, чего она от меня хочет, также не понимала, кто она такая. Смутная догадка промелькнула в голове, но её оттолкнул пустырник, разливающийся по венами спокойствием.        — О чём вы говорите? — я схватила её руки, пытаясь вырваться, но она держала меня стальной хваткой.        — Не притворяйся, будто не понимаешь! Все ты понимаешь! Где моя дочь, где Маша?        Смутная догадка оказалась истиной, и спокойствие мигом вышло из меня. Я наконец-то увидела всю боль этой женщины, потерявшей дочь. Но в том была её вина, именно от матери сбежала Мария, исчезнув из жизни, возможно, не такого уж и плохого человека. Как бы там ни было, но действительно было заметно, насколько она страдает.        — Я… — мой голос сорвался на хрип, но я быстро вернула ему твердость. — Я не знаю, где Маша.        — Не ври мне, мерзкая девчонка! — женщина встряхнула меня, и я, кажется, услышала треск материала блузки. — Это ты виновата, что она пропала! Ты с ней общалась и заговорила ей зубы!        — Что здесь происходит? — из коридора справа послышался такой знакомый голос. Моя голова повернулась на звук непроизвольно, а женщина будто и не услышала вопроса.        Евгений Осипович стремительно приближался к нам. Вид у него был не самый доброжелательный, однако я увидела в нем спасение, как минимум, блузки. Приблизившись к нам, он аккуратно разжал пальцы матери Марии, так что я стремительно сделала шаг назад, ожидая от нее всякого.        — Ольга Васильевна, когда я сказал, что ваша дочь общалась с Ниной, я не думал, что вы наброситесь на мою ученицу, требуя информации. Мы можем вернуться в мой кабинет или же пойти к директору и там спокойно выяснить, причастна ли Нина к исчезновению Марии.        Как я и думала, он оказался спасением.

***

       — Нина, я знаю, что ты общалась с Машей. Тебе известно что-нибудь о её исчезновении? — такой приятный слуху голос создавал атмосферу комфорта, несмотря на то, что мы сидели у директрисы в кабинете. Я не часто тут бывала, но последний раз — допрос Ослицына — я, пожалуй, вряд ли забуду. Хоть и прошло уже больше двух месяцев.        — Все, что я знаю — она хотела уехать, потому что ей было тяжело, — я сминала в руках краешек блузы, опустив взгляд на свои колени.        — Ты можешь сказать, почему ей было тяжело? Куда она хотела уехать? Знаешь ли об этом что-нибудь? — деректриса внимательно слушала вопросы Евгения Осиповича и мои ответы на них, не предпринимая самостоятельных попыток все выяснить. Будучи неплохим психологом, ей достаточно было смотреть на меня, слушать меня, чтобы выяснить, насколько я честна.        — Не думаю, что могу сказать о том, что её терзало. Это слишком личное и касается её семьи.        Мать Марии, сидевшая на соседнем кресле, напряглась, явно понимая, о чем я говорю. Но, кроме этого, по ней не было заметно что-либо. Её, как и меня сегодня утром, напоили успокоительным, только это сделала директриса.        — Насчёт её исчезновения… — я помялась, будто бы сомневаясь, стоит ли рассказывать. На самом же деле, я мысленно поблагодарила Михаила за то, что он не дал мне узнать место, где теперь находится Маша. — Однажды она сказала мне, что хочет начать жизнь заново, но для этого нужно будет уехать из страны. Хоть мы и сдружились с ней, Маша не посвящала меня во все свои планы. К тому же, в декабре я лежала в больнице, поэтому мы виделись с ней ещё реже, а после моей выписки я и вовсе потеряла с ней связь.        — Что можете сказать по этому поводу вы? — физрук обратился на этот раз к самой Ольге Васильевне.        — У нас с дочерью были некоторые сложности в семье из-за её поведения. В последнее время она сильно изменилась и стала выходить за рамки приличия.        Это было пиком. Маска куклы слетела с моего лица, я вцепилась пальцами в подлокотники кресла, и слова полились из меня, словно копились внутри всю жизнь.        — Вы говорите о приличии? Вы, её мать, вы хотели отправить её в психиатрическую лечебницу! Вы заставили её сделать аборт, принудили, даже не пытаясь понять, что она при этом испытала! Этот аборт стоил ей здоровья, вам ли не знать!        Директриса пораженно замерла, а физрук опешил, растеряв слова, которыми порывался заткнуть меня после первых слов. Только мать Марии смотрела на меня злобно, с нескрываемой яростью.        — Так ты знала… — прошипела она, практически не размыкая губ. — Что ещё она тебе успела рассказать, что? Отвечай мне! — женщина вновь сорвалась на крик, но я вскочила со своего места, быстро подходя к ней.        — То, что она ненавидела вас, — процедив это сквозь зубы, я вцепилась в её плечи, припечатав к спинке кресла. — То, что она мечтала скорее сбежать, и то, что она больше никогда не вернётся.        Учитель не успел меня остановить, как и не успел схватить руку, ударившую меня по лицу. Я не отшатнулась, до боли сжимая руки, после чего, наклонившись к её уху, чтобы услышала только она, сказала:        — Такие люди как вы будут гореть в Аду!        Выбежав в коридор, я почувствовала резкую боль на месте шрама, и едва успела схватиться за стену. Ноги подкосились, как и тогда на лестнице, и я разрыдалась. Через несколько минут после меня вышел и Евгений Осипович, видимо, его отправила ко мне директриса. Он подбежал ко мне, поднимая с пола и придерживая, чтобы снова не упала. Моя голова повисла, скрыв за волосами зареванное лицо, и физрук повел меня в кабинет, где некогда поцеловал. Усадив на стул, он хотел было отойти, но я не дала это сделать, уткнувшись головой ему в грудь. В итоге он опустился передо мной на колени, позволяя себя обнять. А я не могла успокоиться. Мне было больно за Марию, за то, какая у неё мать, а ещё больнее было осознание, что я, кажется, соскучилась по физруку. …так могло быть, если бы я не была сейчас спокойна благодаря пустырнику.        Было решено объявить Марию в розыск. Выйдя из кабинета директора, я решила позвонить Михаилу, ведь я все равно опоздала на урок и настроение было немного испорчено. Проверив кабинки туалета на наличие лишних ушей, я закрыла дверь и забралась на подоконник, набрав нужный номер. Он ответил спустя пару гудков.        — Алло?        — Привет, прости, если помешала.        — Нет, все нормально, я не занят. Ты что-то хотела?        — Да, — я посмотрела в окно, формулируя вопрос. — Ты ничего не слышал о… ней?        — О ком? — кажется, мой собеседник не сразу понял меня. — А-а-а, Мария. Не волнуйся, у неё всё хорошо. Её встретили и помогли обустроиться.        — Кто?        — Один мой знакомый. Ты же не думаешь, что я отправил бы твою подругу в безызвестность?        Я, разумеется, не думала. Известие о её благополучии придало мне сил, и я быстро закончила разговор, поинтересовавшись в конце о здоровье Арины. У нее тоже все хорошо.

***

       — Не стыдно тебе врать, Писарева? — бросил мне в спину Евгений Осипович, когда я хотела выйти из класса после его урока. Лера бросила на меня взгляд, вопрошающий, стоит ли меня ждать, но я отрицательно качнула головой. Дождавшись, пока все выйдут, я закрыла за последним одноклассником дверь и, подойдя немного ближе к учителю, ответила:        — О каком вранье вы спрашиваете?        — Ого-о-о, даже так? Сейчас я о твоих словах перед директриссой, но, судя по всему, тебе есть ещё что рассказать мне, так?        Я опустилась на парту около выхода.        — Я не врала.        — Врала. А теперь — мне.        — Нет.        — Не пытайся меня обмануть, Писарева! Я видел твои глаза, когда ты отвечала на вопросы, — физрук вздохнул и оперся локтями на стол.        — Да много ли вы поняли? — и вот снова, когда я начинаю с ним разговаривать, то быстро выхожу из себя. Печальная картина.        — Я понял, что ты знала план побега и, более того, сама его разработала.        — А разве у меня был выход? — кажется, все седативное действие закончилось, ведь я сорвалась. Голос дрогнул, а лицо исказилось отчаянием.        — Не было. Пожалуй, на твоём месте я поступил бы так же.        — Тогда зачем начали этот разговор?        — Ты могла бы проигнорировать вопрос. Но ты осталась.        — Осталась, — повторила я тихо, опуская взгляд на колени, скрытые брюками. И совсем не ожидала, что он вдруг решит подойти ко мне. Остановившись в полуметре, он взял мою руку в свою. От места прикосновения по всему телу стал распространяться жар.        — Я скучал по тебе. И я так виноват, что тебя ранил тот мудак.        Я подняла голову на его лицо. Приняв это за знак, Евгений Осипович подошел вплотную и наклонился, чтобы поцеловать меня, но я не дала, отстранившись.        — Ах, да. Я ведь противен тебе.        Он резко развернулся и распахнул дверь. Я выскользнула из кабинета и вздрогнула от прозвучавшего удара. Закрыл дверь. Нехорошо ломать школьное имущество, но его это вовсе не волновало. А меня — тем более.

***

       Дни потянулись скучные и однообразные. Я все ещё пыталась догнать одноклассников в учёбе, поэтому учителя меня не спрашивали, давая такую возможность. В школе я проходила новые темы, вернувшись домой — учила старые. Так как до экзаменов осталось всего ничего, то приходилось постоянно просматривать задания и решать тесты. Я завалила себя занятиями по горло, поэтому времени свободного почти не оставалось, а если оно и было, то я тратила каждую минуту на сон. Шрам порозовел и при надавливании почти не отдавал болью. Ноги мои ходили как и раньше. А вот наша семья разваливалась.        Отец злился и ненавидел меня. За то, что Михаил объявил Арину своей настоящей возлюбленной, разорвав со мной помолвку. Раченковы сосредоточились на близящейся свадьбе, и, казалось, родители Михаила были очень даже рады такому раскладу. За это отец ненавидел меня ещё больше.        Мама же перестала создавать вид его тени. Она все чаще стала общаться со мной и Ией, особенно, если папы не было дома. Она больше не говорила его словами, не смотрела на все его глазами. Я уверена, что к хорошему это не приведёт. Или же наоборот, то, что происходит сейчас — худшее? Тогда все правильно.        Я не успела заметить, когда привязалась к Марии, поэтому в школе было как-то пусто для меня. Лера все время пропадала со своим парнем, Лиза приходила в кабинеты за минуту до звонка, а с остальными я по-прежнему мало общалась. Все, что мне оставалось — занимать перемену повторением домашнего задания. Для физкультуры у меня была справка, поэтому урок я просиживала на лавочке в спортзале или где-нибудь в коридоре. Евгений Осипович больше не пытался со мной говорить, что меня расстраивало, но ведь это моя вина. Я сама его в очередной раз оттолкнула, а теперь надеялась на что-то? Глупо. Скорее бы все это закончилось…        В один из дней я как обычно сидела за партой, углубившись в параграф по истории. Тема была сложной и объемной, и, хоть я и выучила все дома, повторить не мешало. Но резкий хлопок по моей парте заставил меня подскочить, и я подняла голову. Бок кольнул.        — Нина, ну-ка ответь мне, какие у тебя дела с Даниловым? — передо мной, упираясь руками в парту, стояла Настя, слегка пригнувшись ближе. Я непонимающе нахмурилась.        — О ком ты?        Настя скривилась, будто я задала глупый вопрос.        — Руслан из параллельного класса. Капитан школьной команды по волейболу.        Я нахмурилась ещё сильнее, все ещё держа страницу, которую хотела перелистнуть.        — Какие у меня могут быть с ним дела, если я даже не знакома с ним особо? — Настя оттолкнулась от парты и скрестила руки на груди, фыркнув.        — Так выйди и спроси у него, он сказал мне позвать тебя.        Я закрыла учебник и, по-прежнему хмурясь, направилась к выходу, автоматически прижав руку к месту ранения двухмесячной давности. Это вошло уже в привычку — придерживаться за шрам, будто отлично сросшиеся швы могут вдруг разойтись. Тот, о ком говорила Настя, стоял напротив двери, прислонившись к стене спиной. Это был высокий и красивый черноволосый юноша, с которым я иногда пересекалась в коридоре при переходе из одного кабинета в другой. Его пронзительные карие глаза рассматривали меня, а пухлые губы расплылись в улыбке, обнажив ряд белых зубов, едва я вышла. Небрежно застегнутая белая рубашка делала немного бунтарский вид. Я подняла левую бровь, как бы задавая вопрос, который сразу же озвучила:        — Мы знакомы?        Улыбнувшись ещё шире, парень вытащил из кармана чёрных брюк руку и протянул мне для пожатия.        — Я Руслан, а ты — Нина, так? — я кивнула и ответила на рукопожатие, так и не понимая происходящего до конца. — Раз уж познакомились, то, может, сходим куда-нибудь завтра? Для более близкого знакомства.        Я отвела глаза немного вбок, раздумывая над предложением. Почему я, почему сейчас и зачем ему вообще это? Мысли метались в голове, когда я наткнулась взглядом на остановившегося в нескольких шагах от нас физрука. Ответ нашелся сам собой.        — Конечно, давай встретимся завтра после школы. Можем сходить в кафе и поговорить.        Вновь засияв белыми зубами, Руслан опустил свою ладонь мне на плечо и, слегка нагнувшись, объявил:        — Я плачу за обед.        После чего, проведя все той же ладонью до моего локтя, обошёл меня и удалился в сторону, где все ещё стоял Евгений Осипович. Бросив на него быстрый взгляд, я расправила плечи и скрылась в кабинете, откуда недавно вышла. Что ж, если он не хочет делать ко мне шаги, я заставлю его ревновать. Во время нашего последнего разговора он сказал, что скучал, пока меня не было. Теперь же я заставлю его тосковать по мне, находясь в доступной близости.