Драбблы по Darkest Dungeon

— Удалось что-нибудь узнать? — спросила Одри, наклоняясь ближе. Черепа у свинорылов твердые, как камни, а плоть кажется вязкой, края оставленных ланцетом надрезов слипаются, точно зарастая, мгновенно становятся неразличимыми, и поэтому Баду попросила для препарирования охотничий нож — с неудобно широкой рукояткой, недостаточно острый, он мало чем отличается от оружия самих свинорылов. — Мне кажется, это — рудиментарная ядовитая железа, — Баду провела острием ножа по толстой белесой жиле, тянущейся под глазом. — Но я пока не нашла, куда она ведет. — То есть если ты разберешься, то, может, надоишь яда из свиней так же, как из пауков? Одри не училась алхимии, но она была наблюдательна и запоминала все, что слышала. Именно поэтому Баду и обратила на нее внимание. Обычно ее мало интересовали люди, она едва запоминала имена тех, с кем бок-о-бок шла по катакомбам, сквозь линзы маски все лица казались ей одинаковыми — и спутники отвечали ей тем же: кивали, принимая пузырек с лечебным зельем, но редко добавляли к этой благодарности хоть одно лишнее слово. А Одри сама заговорила с ней на привале — хотела знать, как именно Баду сцеживает из паучьих голов яд, который потом отдает ей, для дротиков, и это было не просто любопытство, она слушала внимательно, ловила каждое слово, как весталка, прислушивающаяся к молитве на утреннем богослужении; даже согласилась помочь, подержала голову паука, пока Баду вырезала мешочек с ядом, хотя запасные защитные перчатки Баду оказались Одри малы, но она не побоялась взять паука голыми руками. Обычно те, кто предпочитает не закалывать врага в бою один-на-один, а держаться на расстоянии, стараются держаться от трупов подальше; Баду смутно помнила одного разбойника, которого мертвые враги пугали куда больше, чем живые, он обходил трупы так, как городские щеголи обходят раздавленных повозками крыс — стараясь даже не смотреть в их сторону. Но Одри пачкать руки даже нравилось, ее не пугали ни яд, ни болезнетворные миазмы, ни едкая кровь вурдалаков, ни поднимающаяся от скелетов бурая могильная пыль. Однажды Баду спросила ее, почему, но та только пожала плечами и улыбнулась: «Грязи меня не испугать, я видела ее в своей жизни больше, чем любая деревенская девчонка, родившаяся в хлеву». Это вряд ли была вся правда, все искатели приключений сталкивались с грязью, и в пути, и в своей прежней жизни — и весталки, смывавшие на привале с себя каждую пылинку святой водой, и наемники, выцарапывавшие на собственных шлемах защитные знаки, и тот рыжий скоморох, который все упрашивал Баду удалить ему ногти на руках, говорил, что не может вычистить из-под них запекшуюся кровь. Баду не обвинила бы Одри во лжи, но чувствовала, что за ее словами стоит нечто иное и большее. Однажды, она об этом спросит. Иногда Баду завидовала Одри: ей не хватило бы смелости идти сквозь чащу или катакомбы с открытым лицом. — Едва ли их яд достаточно сильный для убийства, но, может, из него удастся сделать лекарство. — Лекарство? — переспросила Одри, наклоняясь ближе. — Я тебя почти не слышу сквозь этот клюв. — Лекарство, — повторила Баду. — Одни яды делают кровь гуще, другие — разжижают, и зная природу каждого, можно подобрать противоположный. Одри часто жаловалась, что плохо ее слышит, и, иногда, Баду подумывала чуть приподнять маску или хотя бы распустить шнуровку на ней, но не решалась. Пока нет. Может, в городе, если там Одри захочет поговорить еще.