Драбблы по Darkest Dungeon

Сирена не умеет перевоплощаться в мужчин, только в женщин, но каждый, глядя на нее, видит ту, кого хочет увидеть больше всего: оставленную жену, первую возлюбленную, сестру, слишком давно не присылавшую писем, настоятельницу, чей взгляд всегда оставался строгим, но каждое доброе слово ценилось дороже золотой монеты, или мадам Розу из борделя, у которой сиськи размером со спелые тыквы, а зад едва не застревает в дверях, и в ее мягких, теплых объятьях можно позабыть обо всем на свете. И когда друзья спрашивают, кого видела Миссандея, та сперва думает солгать — «Мать», но мысль об этом колет как булавка, поэтому, хлебнув из кружки, Миссандея ухмыляется и говорит: «А ту красотку-весталку, которая торгует на площади монастырскими цветами. Ох и хороша!». Джуния качает головой с притворным осуждением, пряча под рукой улыбку, а Шэг смеется, похлопывает Миссандею по плечу, повторяя за ней следом: «Ох и хороша, хороша». Эта ложь лучше. Миссандея не хочет говорить правду не потому, что боится осуждения. Наоборот. Она почти уверена, что Катрина не откажет ей, если она потянется за поцелуем, и положит ее сердце в свою сумку с безделушками. Катрина смотрит на нее поверх своей лиловой шелковой полумаски, и Миссандея отводит взгляд. Она видела достаточно и знает, каким будет конец истории, если она скажет правду: с ее сердцем или нет, сумка с безделушками однажды упадет в грязь, когда чья-нибудь когтистая лапа или изогнутый острый клинок распорет шелк и спрятанную под ним смуглую кожу, доберется одним ударом до струн голосовых связок, до мягких трубок трахеи, а рядом не будет никого, способного заживить рану. Рисковать ни к чему. Миссандея держится на расстоянии от врага и носит тяжелый доспех не для того, чтобы позволить любви взрезать ей вены. Того, о чем не говоришь вслух, вроде бы и не существует. Только сирена как-то узнала, но она уже сдохла, ее песни стихли, а мясо растащили мелкие рачки.