Tragic City

Он сидел на холодном полу. Обнимал колени. Чувство полной никчемности, одиночества и ненависти к себе мешались в один большой клубок и гудели, заглушая рой мыслей. Единственное, что хотелось делать — это взвыть. Выть, словно беспомощное животное. Просто выть от душевной боли и полного непонимания. Саша. Почему именно Саша? Казалось, будто подсознание посылает какие-то сигналы, дает подсказки. Открыл глаза — вокруг всё плывет, перекатывается, меняется местами. Пол, который так твердо чувствовался раньше, сейчас же будто перестал существовать. Краски постельного белья и стен смешались в одно большое пятно. Он перестал различать цвета. На любой свет глаза отвечали болью и тут же заменяли белое на черное. Цвет менялся на полное его отсутствие. Любые попытки встать оборачивались неудачей: парень просто заваливался обратно на пол. Слезы ощущались ручьями, текущими в озера. Но на сей раз это были слезы не только от душевной, но и от физической беспомощности. Воздуха катастрофически не хватало и, предприняв ещё одну попытку встать, музыкант, хоть и с огромным трудом, но добрался до окна. Но тут, словно специально нарушив тишину, открылась дверь. Из проема послышался такой сладкий, любимый, такой знакомый голос. Парень повернулся и, подняв глаза, сквозь слезы, боль и мучения увидел то, чего не мог надеяться увидеть даже в его самых смелых мечтах. Он увидел её. Она смотрела с осуждением и Олег задрожал сильнее прежнего под таким живым взглядом родных глаз. — Саша… «Господи, что я наделал…» — мысль сверкнула ярко, больно полоснув по темноте перед глазами и женским силуэтом в ней. — Я никогда не хотел этого… Прости, прости, прости, — он зациклился на одном слове, на одной эмоции — безмерной и жуткой вине, на одном ощущении — на тепле ее взгляда, которое мгновенно превращалось в холод. На секунду перед его глазами возникли кадры, которые он хотел бы забыть: похороны, гроб, ливень, единственный человек около могилы; глаза снова застилают слезы, Олег снова неверяще смотрит в пространство перед собой — и видит. Он правда видит ее. — Я не хотел, но это все, что поможет мне забыться. Ты же понимаешь, ты же знаешь, — нервно сглотнул перед тем, как неразборчиво и тихо произнести имя девушки, которую видел перед собой сейчас так отчётливо. — Ты же все прекрасно знаешь, Саша. Знаешь меня, как никто другой, и знаешь, что теперь с людьми творят деньги. Теперь все дерьмо доступнее в сотни раз — мне просто стоит захотеть, а передо мной уже косяки, дорожки, бонг, девочки, — лицо Савченко искривилось в гримасе отвращения. — В какой-то момент, знаешь — а ты прекрасно знаешь, — я начинаю ненавидеть себя за то, что уже почти не могу противиться этому, — он запинается, вновь трёт глаза, размазывая слезы по щекам, и теперь видит ее еще чётче. Девушка подходит к нему и опускается на колени, наклоняясь вперёд и невесомо, практически эфемерно касаясь прядей волос и убирая их со лба — это ощущается чем-то холодным. Таким же холодным, какими были ее пальцы, когда он в последний раз держал ее за руку. Выражение взгляда не меняется — все такие же осуждающие внимательные глаза его Саши. В какой-то момент Олегу кажется, что он снова тонет в этом синем море чужих омутов, своих ощущений, эмоций, снова не может вздохнуть без страха захлебнуться. — Я превратился в абсолютную противоположность твоего идеала, и я сам в этом виноват, я понимаю. Вседозволенность и доступность абсолютно всего вокруг ломает, я не могу, понимаешь, — дрожащие пальцы тянутся к карману джинс за пачкой сигарет, но неведомыми силами он одергивает себя и цепляется за руку девушки, ощущая, как что-то впивается в ладонь, но игнорируя боль, расцветающую алым кустом роз, стоит только закрыть глаза. — Иногда мне даже кажется, что я — не я, что это не мое место, не мое тело, понимаешь. Будто меня заставляют заниматься тем, чем занимаюсь, я теряю важность, я теряю искренность, — Олег шепчет взахлёб, боясь упустить этот момент, боясь не успеть признаться ей во всем. — Мне страшно, Саша. Мне никогда ещё не было так страшно. И он видит. Видит, как девушка кивает ему, и он ещё крепче сжимает ее холодную ладонь, и боль в ладони собственной все усиливается, так что он закрывает глаза, беззвучно прося все силы, в которые внезапно верится, чтобы это оказалось правдой. Снова открывает глаза, все ещё видя ее серьёзное лицо перед собой, слегка странно, даже маниакально улыбаясь. Она снова рядом. Так близко. Так холодно. — Знаешь, — он понятия не имеет, зачем это говорит, ведь ему известно, что она точно знает. — Я до сих пор помню время, когда всем было плевать на статус, всем было важно только то, что ты человек хороший, — нервно усмехнулся: «как ты». — все друзья были верные и честные с тобой, были рядом, потому что… ну потому что хорошо рядом, потому что ты для них был хороший, потому что вам вместе классно было. Да, сейчас мои возможности весьма безграничны, но зачем мне весь этот доступный мир, когда отныне он абсолютно неинтересен? Когда единственная честная любовь — любовь к власти, любовь к деньгам; но какой толк от этих грязных бумажек, зачем они нужны, если из-за одержимости ими никто уже не замечает мира вокруг? — ему кажется, что Саша одобряет его философию, но выражение ее лица все ещё предельно серьёзное. Вероятно, он снова плачет — родные очертания снова начинают мутнеть, перед глазами плывёт. — К чему все эти деньги, когда ты не видишь близких людей месяцами, годами? К чему все это, если теперь всем нужно только это — кусок бумаги с нарисованной цифрой и значком, которым теперь можно оценить все в мире? Дружба, любовь, эмоции, счастье — все имеет цену. В прямом смысле, — Олег сдаётся и закрывает глаза, позволяя слезам снова капать на ворот рубашки, скатываться по шее в ключицы. — А самое смешное, что их всегда намного меньше, чем проблем, созданных ими, — тихо выдыхает, резко переставая чувствовать холод. Заставляют открыть глаза Олега две вещи: он понимает, что до боли сжал кулак, тот самый, который только что держал холодную сашину руку, и он слышит, как открывается дверь. Савченко открывает было рот, чтобы спросить, что происходит — ведь только что здесь была Саша, его Саша, так куда же теперь делась его милая девочка? — но фигура в дверном проеме задаёт вопрос быстрее: — Олег, а Денис тебя обыскался уже! Рычит на всех, — он слышит, как — голос женский — девушка тихо смеётся, но потом замолкает. — Все нормально? — Я… Тут только что… Ты не видела Сашу? — он запутался, слова не складываются в связные предложения, язык не слушается его. — Да она уехала вот только-только, сказала, что там кто-то, цитирую: «ебанутый блять, возомнил о себе хер пойми что, тоже мне, да пошёл он», — силуэт пожимает плечами. — С тобой точно все в порядке? Олег снова тормозит. Нет, наверное он не в порядке. Уж не сейчас точно, нет, не сейчас. Поэтому он очень тихо и неуверенно выдыхает: — Я не знаю. Фигура девушки в дверном проёме ненадолго замерла. — Так, хорошо, с этим мы ещё разберёмся… Минуту подожди, — она высунулась в гостиную. «Денис, он тут, все хорошо, можешь ехать, » — кивнула несколько раз, слушая ответ Астапова. — «Присмотрю, да, Рет дождусь. Хорошо. Удачи!» — помахала рукой и теперь вошла в комнату. — Ден разгоняет тусовку, потому что устал, кажется. Тут остаёмся только мы — пока что, втроём, — девушка направилась к Олеги и села рядом, тоже облокотившись о стену. — Я, кстати, Лина. Несколько секунд Олег осмысливал сказанное ею, но после вышел из этого ступора: — Олег, но ты, кажется, знаешь. Меня так долго не было… снаружи? — девушка кивнула, заставив парня снова задуматься. — С час, думаю. Но ребята переволновались. — Надо будет извиниться, — тихо усмехнулся тот. — Не сочти за грубость, кстати, но кто ты? Просто я тебя не знаю, а вот с Денисом ты, кажется, в хороших отношениях. Лина улыбнулась. — Мы с Рет ему помогаем, знаешь, организация и все прочее. Ден говорил, что вы вряд ли в курсе, знаю, что он не обсуждал с вами. Но именно потому, что мы уже сработались, он оставил нас за ваших «нянек», — Олег почему-то тоже захотел улыбнуться — столь заразительно это делала Лина. Он хотел было спросить, сколько же лет их новоявленным «сиделкам», но услышал голос Ромы. — Не понял, Ден уехал, а это что за «Люди в чёрном»? Когда они с Линой подошли к его другу, их глазам предстала картина: открывающиеся ворота, и въезжающая во двор чёрная машина, явно не принадлежащая хозяину дома. Савченко посмотрел на странно-спокойную Лину. — Это Рет? — Ага. Сейчас познакомлю вас.