Чума

В гостиной воцарилось молчание. Лишь легкое потрескивание дров в камине да неровное дыхание нарушало тишину. Дженсен тщательно обработал все ссадины, чистыми бинтами обернул многострадальное плечо, а синяки на спине смазал густой пахучей мазью. После чего помог снова одеться, усадил поближе к камину в старое кресло и протянул кружку с чем-то горячим, темным и дурнопахнущим. Падалеки вопросительно поднял брови. Эклз поджал губы и выдал: — Нет, не отрава. Пей. Успокоительный отвар моей рецептуры. Хотя бы выспишься как следует. А когда Джаред, опасливо понюхав, отхлебнул и поморщился, снова поинтересовался: — Что произошло после спектакля, Джаред? Падалеки глубоко вздохнул и рассказал. Переодевшись и смыв грим, он поспешил к выходу из главной залы ратуши, выискивая в толпе докторский наряд. Только на ступенях понял, что опоздал — доктор уже ушел. Некоторое время Джаред бесцельно бродил перед ратушей и так погрузился в собственные мысли, что не заметил, как к нему из темноты приблизились несколько фигур. — А толку? Я никого не знаю в Твикенхеме. Правда, тот, что был за главного, показался мне знакомым. Молодой знатный вельможа. Да и, по его словам судя, он был на спектакле. Дженсен напрягся: — Каким словам? — Ну… — Джаред замялся, от волнения потирая ушибленный бок, — говорил, что впечатлен ролью и хотел бы… продолжить знакомство. Поэтому и приглашает актера — то есть меня — к себе. Я поблагодарил и отказался. А он отчего-то разозлился и сказал, что я об этом еще пожалею. Потом они начали меня бить… Падалеки отвернул голову, явно не желая смотреть Эклзу в глаза, а это означало, что… — Ты недоговариваешь, парень. В наших местах знатные юноши из богатых семейств не имеют обыкновения избивать заезжих актеров только потому, что те отказались с ними выпить. Что ты скрыл, Джей? То ли интонация голоса, то ли имя, произнесенное как-то по-особому ласково все же сработали, и явно через силу Джаред продолжил: — Потом они рассмеялись и заявили, что… девка из меня хоть куда. Главный… Один из его товарищей назвал его Джереми, кажется. Он сказал, раз я актер — значит… шлюха, а шлюху никто не уговаривает. Она делает то, что скажут. Поэтому… Дженсен вскочил на ноги. Вот теперь все яснее ясного. Джереми… Это конечно же Джереми Бэмбридж. Сколько слухов о его грязных делишках и похождениях бродит — не передать. Даже собственная помолвка не успокоила этого гаденыша! Старик-префект часто сокрушался, что никак не может приструнить зарвавшегося юнца. А дружки его — такие же богатенькие избалованные повесы, как и младший Бэмбридж, — все чаще устраивают в местных питейных игрища и пьяные драки. И управы на них не найти. Да и сам Джереми если кого и боится, так это старого Джорджа Бэмбриджа, своего отца. Доктор как-то имел неприятную возможность подслушать ссору отца и сына. Эклз зашел днем в ратушу с желудочными каплями и притирками от болей в спине для префекта и случайно стал свидетелем громкой и безобразной перепалки. Джереми, весь красный от злости, кричал, что отец не имеет права так с ним поступать. На что разгневанный отец прогрохотал: — Еще одно слово, еще одна грязная выходка, ты, зарвавшийся щенок, и я лишу тебя всего! Ты не увидишь ни фунта моих денег! Доктор тогда поспешил уйти, но история эта запомнилась. И сейчас Дженсен обдумывал возможность с помощью старика Бэмбриджа приструнить Джереми и его шайку. В это время Джаред тихо и задумчиво произнес: — Я проклят… Дженсен изумленно уставился на него: — Что?! — Проклят. Я давно понял. Еще в монастыре… А это все, — он неопределенно помахал рукой, — искупление. Он замолк и… Напряженная пауза затянулась, после чего раздался спокойный и уверенный голос: — Чушь. Падалеки распахнул глаза: — Что ты сказал? — Я сказал — чушь, — Дженсен посмотрел на своего гостя, вздохнул и присел рядом на низкую софу. — Джей, я не хочу и не буду вступать с тобой в теологические споры о праведности и грехе. Просто потому, что не люблю пустых философствований. Скажу одно: мой жизненный опыт помог мне многое понять. В частности то, что если человек отличается от других — это еще не значит, что он урод. Вспомни, ты выжил после чумы. Твоими словами, что это как не Божье благословение? А еще это значит, что болезнь излечима. Трудно, почти невозможно, но лекарство можно создать. А значит, метод изоляции и… — он сделал глубокий вдох, — уничтожения зараженных совсем не решение проблемы. Непохожесть рождает страх, страх рождает ненависть, а потом люди начинают убивать тех, кого боятся. Если хочешь моего мнения — Господь создал нас всех разными. И он любит нас такими. Дженсен говорил тихо, успокаивающе. А еще он говорил вещи, о которых Джаред если и задумывался, то тут же отметал все эти мысли, заменяя их молитвой и покаянием. Теперь, когда рядом оказался человек, способный понять все это, внутри словно отпустило, перестало тянуть ноющей изводящей болью. Потом наступила долгая пауза, Джаред, измученный и усталый, задремал прямо в кресле. Эклз укрыл его теплым пледом, а сам погрузился в долгие и тягостные раздумья.