Ultraviolence

— Как ты себя чувствуешь? — Намджун подходит к стоящему на балконе Джину и легонько касается губами затылка омеги. — Ты опять рано встал, а я больше всего ненавижу просыпаться один. — Нормально чувствую, — говорит Джин и поворачивается к альфе. — Мне кажется, ты что-то не договариваешь. Будто за пределами этого дома война, ад, а я сижу тут в изоляции и уже не различаю дни. Даже врачи приезжают на осмотр сюда. Я так не могу больше. — Малыш, тебе не надо думать о том, что там, тебе надо думать только о себе и ребенке. — Что происходит в Совете? — омега делает шаг назад и серьезно смотрит на альфу. — Что делают мои родители? Как они, где они? Перестань повторять, что всё хорошо, что всё под контролем! Не могу больше этого слышать, — срывается на крик Джин. — Тихо-тихо, — Намджун притягивает парня к себе и обхватывает ладонями его лицо. — Всё нормально. Твои родители в полном порядке, а Совет сейчас слишком занят другими, более актуальными вопросами, чтобы думать о тебе. Прошу тебя, поверь мне, — Ким ненавидит врать омеге, но выпускать его сейчас нельзя. Родители омеги под домашним арестом, судебное разбирательство затянется еще на пару месяцев. Намджун смог убрать руки правосудия от самого Джина, но Совет, как и весь город, омегу не простил. — А глава? Что говорит по этому поводу глава Совета? Скажи мне правду, что мне грозит? — Джин смотрит так, что альфе приходится отвести взгляд, лишь бы не расколоться. — Я не знаю про главу, но если члены Совета спокойны, то и он тоже. Ты же знаешь, к главе нет допуска ни у кого. — Знаю, даже я никогда с ним напрямую не говорил, но его распоряжения и указания всегда передаются членам Совета, поэтому я уверен, что они от него уже что-то получали. — Не забивай голову, прошу тебя, — Намджун кладет голову омеги на свою грудь и поглаживает его по волосам. — Совсем скоро у нас родится малыш, и начнется новая жизнь, все остальное в прошлом и не имеет больше никакого значения. Джин тяжело вздыхает, но расслабляется в руках своего альфы. Как бы тяжело ни было омеге тащить на себе этот позор, что он столько лет лгал стольким людям, Намджун прав, главное сейчас — это их малыш.

***

— Поэтому я и потребовал у наших источников проверить мои подозрения, потому что от вас ждать умных ходов не приходится. В высоком кожаном кресле в глубине комнаты сидит глава Совета города. Напротив него стоят трое самых влиятельных представителей Совета. — Ваши подозрения оправдались. Мы знали, что Второй Дом совсем не прост, но все равно не думали, что он пойдет на такой рискованный шаг, — отвечает ему преклонного возраста альфа, один из представителей организации. — Чон Чонгук внаглую убрал главу Пятого дома и еще при вас же этим гордился. Для него нет понятия честной игры, и у него нет терпения, что, кстати, его и погубит. Вот только вы, разъезжающие в машинах за сто тысяч за счет налогоплательщиков, свои жирные задницы от кресла отодрать и начать делать свою работу без палки так и не научились, — говорит мужчина и окидывает собеседников полным презрения взглядом. Мужчины учтиво опускают головы и молча слушают самого главного человека Совета. — Уверен, он уже знает, что мы в курсе о предполагаемом нападении на яхт-клуб, теперь он пойдет другим путем, и я хочу, чтобы мы были на шаг впереди. Если Чонгуку удастся выиграть и в этот раз, то наша кончина близка, а когда я говорю наша — я имею в виду и вас всех, и ваших семей. Удивите меня. Мужчины почтительно кланяются и покидают кабинет.

***

Чонгук отсутствует в квартире следующие два дня, зато к Юнги теперь приставлен помощник бета, который не отходит ни на шаг. Бета сопровождает омегу в выбранную альфой больницу, где тот становится на учет, следит за его самочувствием и, вообще, носится вокруг, не позволяя парню даже пальцем пошевелить. Юнги такая чрезмерная забота раздражает, поэтому он решает прямо сегодня же спуститься в кабинет и высказать альфе всё, что думает о его последнем решении. Всё то время, что Юнги провел в квартире, он постоянно думал о том, кто же всё-таки так подло с ним поступил. Юнги даже рассматривал вариант, что он всего лишь пешка, и насолить хотели Чону, вот только зачем надо было для этого подставлять Юнги, учитывая, что альфа бы за такое просто бы его убил — омега так и не понял. В результате, Юнги решает остановиться на версии, что это были проделки одного из ревнивых любовников Чонгука. У Юнги кулаки чешутся, хочется найти эту гадюку и проучить, но сам он к этой теме возвращаться боится. Чонгук послал в кальянную людей на следующий же день, фотографии были отосланы на экспертизу, и Мин знает, что альфа решил, во чтобы ни стало, узнать, чьих рук это дело. Юнги решает дождаться итогов следствия своего альфы, а потом лично разобраться с обидчиком. Юнги надевает строгие брюки и рубашку и, рявкнув на бету, что если он пойдет за ним следом, то омега его прибьет, спускается вниз. Надо вернуться к работе, надо занять голову чем-нибудь другим, а то мысли о «доброжелателе» не дают покоя. Как и всегда, перед тем, как приступить к бумагам, Юнги заходит к альфе спросить, нужно ли ему что-нибудь. А ещё потому что скучает, но этого Чону знать не обязательно. Чонгук ошарашенно смотрит на парня, а потом, отложив очередной отчет, идет к омеге. — Ты что здесь делаешь? — Я здесь работаю, ты сам мне дал работу. Забыл? — А ну, топай наверх! Ты больше не работаешь. — Я, что, инвалид? Я не могу передвигаться? Я просто беременный! Мало того, что ты приставил ко мне какого-то прилипалу, так мне еще и работать нельзя?! — возмущается Юнги, усиленно игнорируя смешки в глазах альфы. — В таком положении нельзя. — Я не уйду. Мне скучно. Мне нужна работа. — Иди погуляй. Сидеть в офисе по шесть часов я тебе не дам. — Я не уступлю, — Юнги вскидывает голову и зло смотрит на альфу. Чонгук на решительность омеги только усмехается. Парней перебивает вошедший в кабинет Риз. Альфа подавлен, он ни на кого не смотрит, не здоровается — проходит прямо к столу и кладет на него папку. Чонгук, приподняв бровь, наблюдает за другом, но ничего не говорит, зато Юнги говорит: — У тебя все хорошо? Риз смотрит несколько секунд на омегу, потом на Чонгука, говорит коротко «нет» и идет к бару. Юнги видит, как дрожат пальцы Риза, и с каким трудом он наливает себе виски. Альфа залпом опустошает бокал и сразу наполняет второй. Чонгук идет к столу и открывает папку. — Что здесь? — спрашивает Чон Риза. — Данные о том, кто подставил Юнги. Юнги неосознанно делает шаг вперед, но сразу же замирает на месте. Он не может поверить, что, наконец-то, правда всплыла, и еще пара секунд, и всё станет ясно. Чонгук продолжает изучать взглядом Риза, точнее то, как и сколько он пьёт, и откладывает папку в сторону. Чонгук уже услышал ключевое слово «подставил» от Риза и выдохнул. Все эти часы, потраченные на выяснение личности «доброжелателя» его лисы, наконец-то, оправдались. Чонгук прикрывается тем, что ищет врага, на самом деле альфа хочет верить в то, что это подстава, что Юнги всё-таки можно будет оправдать в своих глазах. И вот теперь еще секунда, и Чон всё узнает. — Говори. Скажи мне кто и зачем, а еще скажи, что ты уже этого человека нашел и обезглавил, — четко выговаривает каждое слово альфа. — Я всё проверил, — Риз залпом выпивает виски и снова наливает, Юнги продолжает молча следить за альфами и не двигается. — Вашего омегу подставил ваш брат. — Что? — Что? — Это был Чимин, — Риз кривит губы в горькой улыбке и снова заполняет бокал, но Чонгук подлетает к нему и выбивает его из рук. — Что ты несешь? — Чонгук хватает Риза за воротник рубашки и вжимает в стену. — Что ты, блять, несёшь? — шипит ему в лицо альфа. — Я сам не хочу, чтобы это было правдой. Видит Бог, не хочу, — Риз говорит с трудом, пальцы Чонгука сомкнувшиеся на его шее не помогают. — Я перепроверял, снова и снова. Пытался убедиться, что это ошибка, что неправда, но, блять, это не ошибка, — истерично смеется Риз. — Не ошибка. Чонгук отпускает альфу, отшатывается назад, а потом быстрыми шагами идет обратно к столу. Лихорадочно листает бумаги в папке, смотрит снимки с камер наблюдения, и отшвыривает ее в сторону. Чон зарывается руками в волосы, нервно ходит по комнате и шумно дышит. Юнги от такого альфы страшно, он напоминает сорвавшегося с цепи зверя. Мин сам не знает, что говорить, и что думать, он медленно подходит к креслу и опускается в него. В голове все смешалось. Ни одной трезвой мысли. Юнги даже дышать трудно. Он продолжает молча смотреть то на одного, то на другого альфу и пытается понять, что делать дальше. — Привет, мальчики. Что за сбор? — в комнату влетает Чимин и, игнорируя Юнги, улыбается Ризу, и идет к Чонгуку. Обстановка накаляется до предела, Чимин это чувствует, замирает напротив брата и недоумевая смотрит на него. Чонгук впивается в младшего взглядом, который ничего хорошего не предвещает, но с места не двигается. Юнги срывается первым. В мгновение ока подлетает к Чимину и, что есть силы, толкает его к бару, омега, не удержав равновесия, сносит пару бутылок и падает на пол. — Сука! Мразь, ты чуть не убил меня и моего ребенка, — Юнги подбегает к ошарашенному омеге и хватается за его горло. Чимин пытается оттолкнуть Юнги, но тот вцепился мертвой хваткой. Ни Риз, ни Чонгук с места не двигаются, они, вообще, будто не здесь. Юнги продолжает душить лупящего его омегу, и очередная слетевшая с полки и разбившаяся вдребезги бутылка приводит Чона в чувства. Чонгук подходит к парням и, перехватив Юнги поперек, с трудом оттаскивает от брата. — Риз, забери Юнги, мне надо поговорить со своим братцем. — Я убью его, — Юнги барахтается в руках альфы, даже умудряется его пару раз укусить, но Чонгук держит железной хваткой и передает омегу Ризу. Риз кое-как утаскивает без умолку сыплющего проклятия Мина на выход. — Чонгук-и, — Чимин трет горло, вытирает взмокшие от разлитого алкоголя руки о брюки и смотрит на брата снизу-вверх. — Я всё объясню. — Объяснишь что? — Чонгук подходит ближе и останавливается напротив. — Свой подлый поступок? А главное, зачем? Для чего? — голос альфы пропитан ядом, каждое его слово обжигает кожу и просачивается в сосуды, оставляет выжженные отпечатки по всему нутру, и Чимин дышит этой гарью, запахом своей же паленой плоти. — Чонгук-и, я люблю тебя, очень люблю! А он плохой, он тебя ненавидит, — дрожащим голосом говорит омега. — Заткнись! Я чуть не убил своего ребенка! Чуть не скормил его собакам! — взгляд альфы темнеет, он хватает парня за воротник футболки и, подняв на ноги, заставляет смотреть на себя. — Как ты, тварь, мог до такого опуститься? — Я люблю тебя, — плачет Чимин, но Чонгук резко отталкивает омегу, который, больно ударившись спиной о полки позади, вновь падает на пол. — Я хотел тебя уберечь, поверь мне, прошу, — Чимин подползает к ногам брата. — Он не тот, кто тебе нужен, он только притворяется хорошим, — омега цепляется руками в ноги брата, но Чонгук грубо отталкивает парня и идет к дивану. — Прости меня, — уже воет Чимин и размазывает слезы по щекам. — Умоляю, прости. Чонгук обхватывает ладонями лицо, впивается пальцами в виски и трёт, и трёт. Он всё ещё не может поверить, и пусть, все доказательства на руках. Это больно. Это больнее всего, что приходилось испытывать до. Собственный любимый брат, тот, кто все эти годы был смыслом, тем, ради кого Чон и шёл вперед… Альфа рычит, смахивает бумаги со стола, чуть ли не воет от отчаяния, от этой скручивающейся в узлы, рвущей на части душу боли. Вскрыть бы грудную клетку, вырвать бы ее, лишь бы не душила, лишь бы не травила. — Уходи, — севшим голосом говорит альфа и опускается в своё кресло. — Я же Чимчим, я же твое солнышко, перестань, прошу, не прогоняй меня, — Чимин снова ползет к сидящему на кресле брату, но Чонгук громко зовет охрану и приказывает вывести омегу. — У меня отныне нет брата. Любого другого я бы сжег заживо, а о тебя даже руки пачкать не буду, ты мне омерзителен. Отныне не показывайся мне на глаза, иначе клянусь — я не удержусь. — Не говори так, умоляю, не говори так, — скулит омега, пока двое охранников тащат его на выход. — Я люблю тебя, я умру без тебя, Чонгук-и. Чон долго еще слышит голос брата, он звенит в ушах, и альфа уже не знает, это ему кажется, или Чимин всё еще в коридоре. Чонгук поднимается с кресла и идет к столу. Долго пролистывает папку, принесённую Ризом, и швыряет ее об стену. Туда же летит первая попавшаяся бутылка, кофейный столик, редкие коллекционные статуэтки. Чонгук разносит кабинет в пух и прах. Выгоняет вбежавшую на шум охрану и, хрустя обувью по стеклу, идет к окнам. Прислоняется к ним лбом и часто-часто дышит. Вот только кислород не помогает, наоборот, каждый вдох — это раскаленная лава по горлу вниз прямо в легкие. Реальность разбивается на миллион осколков и впивается в кожу, забивается в глаза — прокручивает в голове предательство Чимина, заставляет смотреть, заставляет верить. Его любимый братик, тот, в ком он души не чаял, тот, ради которого Чонгук был готов умереть — предал его, подставил его омегу, чуть не убил его сына. А Юнги не изменял. Юнги не предавал. Чонгук чуть не убил своего лисёнка из-за лжи брата. Чуть не лишился самого дорогого, что у него есть. Чонгук бьется лбом о стекло, воет раненным зверем и мысленно благодарит высшие силы, уберегшие его от роковой ошибки. Юнги чист, как небо, а Чонгук — мразь, которая посмела в этом усомниться.

***

Юнги, свернувшись, лежит на постели и бездумно смотрит в стену. Он впервые ошибся в человеке, впервые кому-то решил довериться и вот что получил взамен. Обида жжёт горло, растекается внутри жидким свинцом. Он чуть не потерял свою жизнь и жизнь своего ребёнка из-за прихоти Чимина. Юнги понимает, что бы он сейчас ни чувствовал — это и рядом не стоит с тем адом, который творится внутри Чонгука. Его предал собственный брат. И даже сейчас, будучи фактически жертвой заговора Чимина, Юнги беспокоится о Чонгуке — это ненормально. Мин мысленно соглашается, что у него всё-таки проблемы с головой и пытается уснуть. Только впадая в дрёму, он слышит, как за спиной открывается дверь, и медленные шаги в сторону постели. Юнги не оборачивается, но он знает, что Чонгук стоит позади. Так продолжается пару минут, потом альфа обходит кровать и садится у ног омеги. — Не спишь? — Нет, — отвечает омега, но носа из-под одеяла не вытаскивает. — Я должен попросить прощения, — тихо говорит Чонгук. — Я не особо это умею и, учитывая все произошедшее, не думаю, что прощением можно что-то поменять. Но я всё равно должен. Он подсыпал тебе то, чем я торгую, и это иронично. Использовал моё лучшее оружие против меня же. Прости меня. Я не знаю, что происходит с Чимином, я не до конца понимаю его мотивы. Но он больше к тебе не подойдёт. Обещаю. — Ты такой сейчас правильный, — Юнги присаживается по-турецки на постель и смотрит на альфу. — Прям герой омежьих романов, вот только знаешь, я не идиот, я знаю, что ты смотришь на меня, как на сосуд, в котором растёт твой ребенок. Знаю, что ты даже прощение просить не пришел бы, если бы не ребёнок. И я не говорю уже о том, что ты не дал псам разорвать меня тоже только из-за ребёнка. — Неправда, — устало говорит альфа. — Но я не буду тебе ничего доказывать или переубеждать. Сегодня был тяжелый день, тебе стресса и так хватает, так что спи. Чонгук встает на ноги и идет к двери. — На работу можешь приходить, когда хочешь, но ненадолго, — альфа открывает дверь. — И еще, я собирался отозвать псов, а потом услышал твой крик про ребёнка. Дверь захлопывается, и Юнги снова откидывается на постель. Последнее предложение крутится в голове, и как бы ни хорохорился омега, тепло разливается по венам, и легкая улыбка трогает его губы. Юнги подтверждает свой поставленный самим же ранее диагноз и сладко засыпает.

***

— То есть деньги теперь тебе не нужны, или ты цену себе набиваешь? — широкоплечий альфа преграждает путь идущему из дома Хосоку. Хоуп уже две недели, как живет у Тэхена. Папа будет еще месяц лежать в больнице. Из-за того, что болезнь запущена, окончательно его так и не вылечат, но доктор обещал, что он в скором времени сможет передвигаться с тростью, то есть об инвалидной коляске можно будет забыть. После завершения терапии Тэхен настаивает отправить его в санаторий за городом на некоторое время и как раз к тому времени начать и закончить ремонт в их старой квартире. Хоуп больше с альфой не спорит — это бесполезно. Омега с утра приехал на старую квартиру за кое-какими вещами и абсолютно случайно встретился с одним из бывших постоянных клиентов во дворе. — Я больше этим не занимаюсь, — грубо отсекает попытки альфы Хоуп и пытается его обойти. — Что, богатого любовника нашел? А раньше ты, чуть что, отсосать прибегал, — грязно усмехается мужчина и наступает. Хосок внутренне собирается, уже готовится кулаками отбиваться от назойливого бывшего клиента, как его и альфу отвлекает рёв мотора въехавшего во двор мазерати. Тэхен, громко хлопнув дверью, в два шага оказывается рядом с парнями. — Какие-то проблемы? — спрашивает Ким у альфы, который, узнав главу третьего Дома, начинает пятиться назад. — Никаких, — мямлит мужчина. — Вот и прекрасно, — скалится Тэхен и поворачивается к омеге. — Что за манера сбегать без предупреждения? — Я за вещами приехал, — поникшим голосом отвечает Хоуп и идет к мазерати. Только омега открывает дверь, как слышит звук удара и, обернувшись, видит, как его бывший клиент, прикрыв ладонями лицо, падает на землю. Тэхен, как ни в чём не бывало, идет к дверце водителя и опускается на сиденье. — Обязательно было его бить? — спрашивает Хоуп, пока альфа выруливает со двора. — Он нехорошо тебя назвал, — Тэхен тянется к пачке сигарет и закуривает. — Ты всё равно не можешь избить всех, это мое прошлое, и оно будет меня преследовать. — Мне похуй, — взрывается Тэхен. — Значит, я буду бить всех и каждого, кто скажет непристойности про тебя, кто даже просто плохо посмотрит в твою сторону. Каждого. Твое прошлое должно остаться в прошлом. Отныне я не позволю никому оскорблять моего омегу, а ещё с этой минуты ты не ходишь никуда без охраны. — И грустно, и смешно, — хмыкает Хоуп и, подвинувшись к альфе, кладет голову ему на плечо. — Пусть лучше будет смешно, — остывает Ким и целует омегу в макушку.

***

— Что ты здесь делаешь? — Риз останавливается напротив двери в свою квартиру и смотрит на сидящего перед ней Чимина. — Ты всё-таки сменил замок, — горько улыбается омега. — Да, сменил, и тебе нечего здесь делать, так что будь добр — уйди. — Риз, пожалуйста, ты хотя бы от меня не отворачивайся, — просит омега и продолжает жалостливо смотреть на альфу снизу вверх. Ищет в глазах Риза, за что бы зацепиться, не находит. Вжимается лопатками к стене и из последних сил цепляется за ускользающую реальность, в попытках ее поменять, подстроить под себя. Вот только альфа перед ним так явно не думает. У Риза в глазах боли на миллион лет вперед. Она едкая, выедающая, даже до Чимина дотягивается: один ризовский взгляд и омега придавлен к каменному покрытию подъезда, размазан по его стенам — только не от боли. От стыда. Риз смотрит так, что лучше было бы дать земле разверзнуться и похоронить под толстым слоем, смотрит так, что не имеет значения для чего и зачем, какое оправдание у Чимина, от его взгляда — омега бесформенная масса, кусок оголенной плоти, не достойный ничего, прогнивший до основания. — Уходи, Чимин, — Риз морщится, будто Чимин воняет. А он и вправду воняет — предательством. Этот смрад уже успел осесть даже на стенах подъезда. Риз дышит через раз. Смотреть на омегу нет сил. Последние несколько часов альфа только и делает, что распадается на тысячи мелких осколков и собирается вновь, что давится своими же перебитыми внутренностями, стоит попробовать выдохнуть. — Почему? Почему я должен уйти? — Чимин обхватывает себя, уговаривает, что справится, что сможет — Риз ведь не прогонит, не даст размазаться так, чтобы потом уже совсем не собраться. — Потому что больше нам с тобой встречаться не стоит, — альфа выносит приговор, пускает его в омегу ядовитой стрелой, вот только Чимину не понять, что весь этот яд, пропитавший кровь Риза — его рук дело. — Риз… — Чимину вмиг обрубили все нити, повязки, ремни, обесточили, обескровили. Оставили сломанного в холодном подъезде хрипеть и повторять имя альфы. — У тебя скверный характер, ты избалованный и эгоистичный, но я на все закрывал глаза, потому что любил тебя, потому что думал, что это все исправимо, и я бы исправил, но та темнота у тебя внутри — это не исправишь. Поставить под риск чужую жизнь и жизнь еще не родившегося ребенка — это слишком. — А ты святой значит? — шипит Чимин и встает на ноги. Выносить больше невозможно. Каждое слово — это двести двадцать в самое сердце. От боли болью лечиться. — Палач Чонгука, тот, кто не знает, что такое сострадание и тот, у кого нет сердца, ты будешь учить меня морали? — выплевывает слова в лицо альфы омега. — У меня сердце было, — горько улыбается Риз. — И оно принадлежало тебе, но я забираю его обратно, так что, будь добр, пошел вон из моего подъезда. Чимин отчетливо слышит, как внутри что-то хрустнуло, переломилось надвое, он оседает на пол тяжелым изодранным мешком и отчаянно ищет обо что бы опереться. — Нет, пожалуйста, — омега хватает руку альфы и слёзно молит. — Умоляю, дай мне шанс, я действовал на эмоциях, испугался, что потеряю брата. Не прогоняй меня. Пожалуйста, — скулит Чимин и сильнее сжимает в руке ледяную ладонь. Терпение Риза заканчивается, он хватает омегу поперек и, перекинув через плечо, идет к лифту. Альфа опускает Чимина в лифт и нажимает кнопку «один». — Риз, пожалуйста, — рыдает омега и пытается выбраться. — У меня больше никого не осталось, не отворачивайся от меня. Я не смогу без тебя, — дверца закрывается, и лифт уносит Чимина вниз.

***

Чонгук предупредил Юнги, что сегодня берет его на ужин. Юнги пару часов проводит в офисе, узнает от Хосока последние новости про его папу и, пообещав навестить, идет наверх собираться. Ровно в восемь Юнги спускается к ожидающему его внизу авентадору и опускается на переднее сиденье. Чонгук легонько целует омегу в губы и заводит автомобиль. Кажется, впервые за последние почти что полгода Юнги чувствует себя счастливым. Он много и вкусно ест, болтает без умолку и не дает альфе даже рот открыть. Чон только усмехается, делает всё новые и новые заказы и ни на миг не уводит взгляда с омеги. Юнги будто светится изнутри, он звонко смеется и рассказывает Чонгуку про свою жизнь до него. Омега грустит, когда понимает, что в универ в таком положении пойти не сможет, но альфа обещает, что тот продолжит образование, а у малыша будут минимум десять нянь. — И мы типа будем жить как нормальные люди? — поедая крем-брюле, спрашивает Юнги. — Мы попробуем, — говорит альфа и подает ему салфетку. — Ты не лопнешь, учитывая то, сколько ты съел? — смеется Чонгук. — Я ем сейчас за двоих, — обиженно бурчит Юнги и откладывает ложку. — Я не ел почти два месяца, меня тошнило все время. — Я же пошутил, — извиняется Чон и подталкивает к нему тарелку. — Знаешь, насколько я тебя ненавижу, — серьезно говорит омега и широко разводит руки. — Вот настолько. — Знаю. А знаешь, как меня бесит одна мысль, что я без тебя больше не могу? — Сильно бесит? — смеется Юнги. — Очень сильно. — Я должен тебя ненавидеть. Иногда по ночам я вспоминаю нашу первую встречу и всё остальное, тогда мне хочется встать и бежать, далеко-далеко, лишь бы подальше от тебя. Но я понимаю, что от себя не убежать, знаю, что не смогу. Я не знаю, как так вышло, где я дал слабину, в метке ли всё дело, или те легенды, которые нам рассказывали прадеды про истинных, всё-таки реальны. Но я ни с кем, кроме тебя, себя не представляю. Не могу, — с налетом легкой грусти в голосе говорит Юнги. — Я тоже об этом думал. Ночами не спал, с ума сходил. Искал тебе замену, устраивал себе эксперименты, ставил опыты, но понял, что херня всё это. Я всё время хочу к тебе. Тогда, когда я увидел фотографии — я чуть не умер и думал, лучше бы умер. Я не жду от тебя каких-то чувств, потому что осознаю, что я натворил, но ты должен быть рядом. У меня проблемы с управлением гнева, и я жуткий собственник. У нас будут скандалы, истерики, куча недопонимания, но ты все равно будешь рядом, что бы мне ни пришлось сделать ради этого. Потому что я тебя не отпущу и никому не отдам, просто знай это. — Звучит зловеще, — смеется Юнги. — Так и есть, лисёнок, — улыбается альфа и просит счет. — Куда хочешь поехать ещё? Я свалил всё на Риза, так что сегодня я свободен для тебя. Клуб? Набережная? Кино? Выбирай, что хочешь. — Домой, в постель, с тобой, — не задумывается Юнги. Юнги запоминает каждую секунду этого вечера, впитывает в себя все картинки, ощущения, эмоции, раскладывает в своей памяти и закрывает на стальные замки — будет доставать эти воспоминания в самые тяжелые минуты. Омега плавится, как свеча в руках альфы, поддается, льнет, раскрывается. Заливается краской от непристойностей, которые шепчет ему Чонгук, сам целует, сам притягивает, сам просит. Чонгук нежен, как никогда, осторожен, хотя Юнги видит нетерпение в его глазах, то, как ему тяжело контролировать бушующее внутри желание, и Мин смеется. — Я не фарфоровая кукла! Перестань так обращаться со мной, трахни меня так же, как и всегда! — не удерживает свои желания омега. — Но я подумал… — Не думай! — смеется Юнги. — Я люблю наш секс, безумно люблю и хочу именно его! — Хорошо, — ухмыляется Чон и, повалив парня на постель, соединяет в руке его запястья и вжимает в простыни. Опускается к животу, медленно целует каждый сантиметр, вылизывает, долго и со вкусом мучает омегу и только потом сажает его на себя, позволяя ему руководить процессом. Этой ночью они оба распадаются на миллион частиц и собираются вновь, чтобы еще раз подарить друг другу себя. Впервые за всё время их знакомства, они занимаются любовью, говорят друг другу то, о чем умалчивали ранее — жестами, ласками, нежными прикосновениями. Правда, Чонгук долго не выдерживает, спускает зверя с цепи, и к утру Юнги срывает голос, оставляет все попытки сползти с постели и долго еще провожает альфу на работу матом. Сам Чонгук приходит в офис полностью насытившимся, счастливым и довольным. Перебрасывается парой слов со своими людьми и уезжает в порт.

***

— Наш человек уверен в своих словах: Совет знает о нападении на Джунсу и планах на Тэхена, — Риз стоит рядом с Чонгуком в порту, где альфа следит за разгрузкой уже третьего контейнера с замороженной рыбой. Рыба там только как первый слой. — Каким будет наш следующий шаг? Чонгук поднимает воротник пальто и медленно вдыхает свежий морозный воздух. — Значит, будем играть в открытую. Найди и разберись с крысой, что раскрыла наш план, а я обдумаю нападение. Я убью их всех. Всех троих. Готовь людей. Войну придётся немного отложить, но этот город запомнит ее надолго. Это даже хорошо, что нас раскрыли, люблю оставлять свой почерк на месте битвы, — усмехается Чон и тянется к карману за любимым красным мальборо.