Птица и Волчица Снежаны Разумовской

      Снежана часто рисовала птиц. Иногда это были просто крылатые тёмные контуры, а иногда очень детальные рисунки со старательной прорисовкой каждого пера на расправленных крыльях. И всякий раз Снежана окрашивала своих птиц в чёрный цвет.       — Они жуткие, — мрачно хмурилась Оля, созерцая процесс создания одного такого рисунка. — Почему бы тебе не нарисовать синиц, снегирей, попугаев? Кого-нибудь яркого, что ли. А то одни вороны.       — И ничего не жуткие, — надулась Снежана. — Это моя стая, и я её вожак... вожачка... нет, всё-таки вожак. Назло тому, что в природе белые вороны не выживают.       — Ты совсем ку-ку. Уже сама с собой разговариваешь, я слышала.       — Нет, я с ними разговариваю.       — С рисунками?       Снежана хмуро посмотрела на подругу взглядом в духе "да ничего ты не понимаешь!" Несколько секунд помолчала, вертя в руках карандаш, потом нахохлилась, действительно напоминая большую растрёпанную огненную птицу, и совсем тихо, почти шёпотом, заговорила:       — Я очень боюсь быть одна. Когда... ну... когда моих родителей не стало, я долго сидела одна в пустой квартире, пока меня не нашла милиция. Два дня и три ночи. Ела хлеб, немного зелёный, и огурцы. Я же не знала, что родители больше не придут, и в первый же день съела всё, что мне приготовили, а потом... Да не в этом дело. Страшно было. Темно. Я спать боялась. Скрипело всё, шуршало. Кто-то ходил, и я не знаю, у соседей или у меня. Кашлял кто-то... Я кричала, а никто не слышал...       — Не вспоминай, — Оля сжала плечо подруги, видя, что её уже трясти начинает. — Теперь кое-что понятно... Однако, какая же стерва наша завучиха! Это ж дикость, запереть ребёнка одного в тёмном классе! И ни наша заведка, ни кто-нибудь из воспиталок не стуканули на неё в органы!       — Да когда это было, — слабо фыркнула Снежана. — Аж в прошлом году, я уже и забыла.       Оля недоверчиво приподняла брови. Она-то помнила тот случай очень хорошо. Именно после него Снежана начала рисовать птиц.       — А у меня вот папа военным был, — заговорила Оля, обнимая подругу за плечи и слегка поглаживая. Снежана удивлённо воззрилась на неё. Волкову нередко спрашивали, куда делить её предки, и она всегда рычала в ответ, огрызалась и могла дать в нос особо настойчивым. — Погиб в Чечне в девяноста пятом, когда там война была. Мне только восемь лет стукнуло. Он очень хороший был, научил меня многому, воспитывал как мальчика, и мне это нравилось. Потом я жила с бабушкой, папиной мамой, но недолго... У неё всегда было слабое сердце, и что-то там с сердцем случилось... Я прихожу из школы, а она лежит на полу, вся в пене, уже холодная совсем...       — А мама у тебя была?       — Считается, что была, — Оля презрительно-горько скривилась. — Подбросила меня совсем мелкую папе прямо в воинскую часть. А сама усвистала... сосать пиписьки иностранцам. Да мне начхать, у меня с папой было просто офигенное детство... В принципе, и сейчас неплохо, не пропаду. Я с шести лет на карате ходила, и сейчас вот мне не запрещают, ни карате, ни бокс. Сейчас такое время, когда девочка должна уметь постоять за себя, и это я уже умею. И за тебя чуть что постою. Мы ж друзья. Так что ты не останешься больше одна, не ссы.       Спустя неделю после этого разговора Снежану вызвали с урока физики в кабинет к директору. Её не было и на следующем уроке, при этом самого директора за это время периодически видели в других местах школы. Оля вся изошла на измену, топчась в коридоре под директорским кабинетом. Кто и что там делает со Снежей? Через толстую дверь ничего не было слышно. Наконец ручка двери поехала вниз, и Оля юркнула за угол. Из кабинета вышли какие-то незнакомые люди, девочка не успела их толком разглядеть со спины. Они очень мило и радостно попрощались со Снежаной и ушли, оставив её одну в коридоре, бледную и совершенно растерянную.       — Что там было? — шепнула Оля ей в спину. Снежана вздрогнула, но вздохнула с облегчением, увидев, кто к ней подкрался.       — Прикинь... Меня хотят удочерить. Вот эта вот семейная пара. Учительница музыки и какой-то крутой бизнесмен...       Оля застыла соляным столбом. Почему-то эта новость воспринялась, как удар обухом по голове, аж колени предательски ослабели, и лицо бросило в жар.       — Это ещё не точно, — Снежана, видя этот ступор, засмущалась и отвернулась. — Они будут приходить ко мне каждый вечер в приют, общаться, чтоб я к ним привыкла, подружилась... Я сама ни черта не понимаю, я думала, таких здоровенных кобыл уже не удочеряют! Но нет, этим именно я понравилась. Там у них что-то плохо со своими детьми, их нет и не будет, а хочется. Дамочка эта рыжая и с веснушками, как я, наверно, поэтому и выбрали меня...       — Твоя мама, наверно, тоже была рыжая и с веснушками, — глухо буркнула Оля совершенно севшим голосом.       — Нет, я пошла в папу, как и ты. Мама у меня русая была...       И действительно, каждый вечер, ровно в пять, к приюту подъезжал белый "Мерседес", смотрящийся на фоне приютской обшарпанной детской площадки просто вырвиглазно роскошно. Из машины выходили высокий полноватый брюнет средних лет в дорогом костюме, при галстуке, и низенькая худенькая дамочка с толстой рыжей косой поверх модного красного пальто, вся такая яркая, как сноп пламени среди серой осени. Они привозили Снежане много вкусностей, которыми она щедро делилась с соседками. Те даже повадились шарить у неё по тумбочке, поняв, что теперь у них рыжая чумичка стала "богатенькой буратинкой", но Оля, уже второй год звеньевая в комнате, резко пресекла подобные поползновения. Её слушались куда больше, чем перешедшую в другой приют Руслану. Попробуй такую не послушайся, она вопить не будет, просто выбьет зуб или палец сломает, и ходи потом, жалуйся. Однажды Снежана под страшным секретом продемонстрировала Оле мобильный телефон, толстенькую чёрную трубку с антенной. У трубки отъезжала нижняя часть, являя миру кнопки с цифрами и буквами.       — Кандидат в папаши подарил... Только не говори никому, а то налетят сразу, курицы.       — Да ну, я ж понимаю. А он тебе теперь звонить будет?       — Наверно. Он директор сети продуктовых магазинов. Богатый очень. У него две квартиры в Питере и трёхэтажный коттедж под Выборгом...       — "Новый русский"?       — Ну, типа... А жена у него талантливая. Играет на фортепьяно, флейте и цимбалах, преподаёт в музыкалке, очень любит эпоху Возрождения...       — О, так вы с ней споётесь! Ты ж у нас такая же, культурой пристукнутая... Не обижайся, это я любя.       — Так ты думаешь, мне надо дать согласие? Без моего согласия они меня взять не смогут, — Снежана напряжённо смотрела в окно, заливаемое дождём, и нервно теребила рукава кофты.       — Конечно, чё, — Оля, напротив, старательно отворачивалась и от окна, и от Снежаны, стараясь держать себя в руках и не пускать на лицо обуревающие её эмоции. — Это твой шанс, возможно, и последний. Будешь жить в богатой семье, папаша раскрутит твой художественный талант, прославишься, будут твои картины продаваться за бешеные бабки. А тут какое у тебя будущее? ПТУ и завод или в лучшем случае палатка на рынке...       Они молчали минут пять, в комнате раздавался только нудный шум дождя за окном. Потом Снежана резко развернула Олю к себе и заглянула ей в глаза с каким-то совсем взрослым отчаянием.       — Ты правда хочешь, чтоб я ушла? Мы же, скорее всего, навсегда расстанемся, Волча. И ты согласна на это?..       Оля невольно улыбнулась. Снежана придумала ей забавную кличку, Волча, и каждый раз, когда Оля слышала такое к себе обращение, у неё приятно теплело на сердце, и будто кто-то изнутри гладил её пушистой лапкой.       — Я хочу, чтоб ты была счастлива, рыжик, — Снежину шевелюру ласково взлохматили. — И чтоб ты больше никогда не была одна.       Девочка фыркнула и обняла Олю, слыша, как громко колотиться её сердце. И на следующий день огненным вихрем ворвалась в комнату после очередной встречи с кандидатами в приёмные родители, радостная до невозможности, аж пританцовывала и кружилась на ходу.       — Что, согласилась? — Оля усиленно растягивала губы в улыбке, но губы сопротивлялись, а сердце будто ремнями стягивало.       — Отказалась! Хрен моржовый они получат, а не меня! — счастливо сообщила Снежана, сияя ясным солнышком.       — Ч-чего?.. Как?.. Зачем?..       — Да ну его в пень, этого бизнесмена! Он думает, я дура и не вижу, как он на меня смотрит? Глазами раздевает, блин, извращенец вонючий! А что, я, вроде как, с виду почти его жена, но гораздо моложе, да ещё и неприхотливая приютская девчонка. Поманишь мобильником и прибежит. Фигушки! Вернула я ему этот мобильник, пусть других идиоток ищет!       И снова у Оли наступил неприличный ступор и какое-то перекати-поле вместо мыслей в голове. Впрочем, внятной реакции от неё не ожидалось, сияющая Снежа тут же повесилась ей на шею, глядя ласково-ласково, прям опять сердце защемило, и как-то почти интимно шепнула:       — Не горюй, Волча, если мне суждено получить мой шанс, я его получу! Потом когда-нибудь. И сама получу, без всяких крутых папиков. И одна я тоже не останусь. У меня ведь есть ты, а ты меня никогда не бросишь!       Уже намного позже Оля подумала: наверно, не было никаких извращенческих взглядов и поползновений у того бизнесмена, но не могла же Снежана заставить единственную подругу думать, будто ради того, чтоб остаться рядом с ней, она отказалась от лёгкого шанса на счастливое будущее...