Птица и Волчица Снежаны Разумовской

      Каждое лето воспитанников приюта отправляли в летний лагерь или самых болезненных — в санаторий, иногда на все смены сразу. А почему бы и нет, если все путёвки за счёт государства, и можно на три месяца забыть о стайке никому не нужных спиногрызов. Оля, Снежана и ещё несколько старших ребят уже в третий раз оказывались в одном и том же лагере. Южный регион, живописная сельская местность, рядом лес, река и довольно густонаселённая деревня, в которой питерские сироты успели обзавестись компанией. Выходить за территорию лагеря без сопровождения взрослых детям запрещалось, равно как и местных ребят не пускали в лагерь, но за этим следили не строго, главное, чтоб на отбое и подъеме отдыхающих был полный комплект и никого лишнего. Тем более, отношение к сиротам здесь было, как и везде, пренебрежительно-наплевательское, у них ведь нет родичей, которые, случись что с детьми, раздуют жуткий скандал и сдерут с лагерного начальства три шкуры. Снежана сама не раз слышала, как руководители групп выговаривали семейным нарушителям дисциплины: «Что вы берёте пример с этих приютских? Пусть бегут, куда хотят, всё равно из них уголовники растут, скоро их всех по колониям рассажают, а из вас нормальных людей пытаются воспитать!»       Оле в этом лагере нравилось. Здесь у неё завелись друзья среди деревенских мальчишек, которые долго не верили, что она девчонка, потому что дралась она похлеще любого из них, «по науке», лихо отделала разок местного «синяка» Васильича, пытавшегося отжать у неё деньги возле магазина, к тому же, курила, умела колоть дрова, шугала здоровенных собак и лазала по деревьям, как обезьяна. Только после многочисленных свидетельств прочих лагерных, мол, её реально зовут Оля, она живёт в комнате с девчонками, и в душе её видели голой, парни поверили в её половую принадлежность и иногда называли Земфирой. Наверно, раньше других пацанок, кроме знаменитой Земфиры, они не видели. До встречи с деревенской компанией Оля никогда не держала в руках гитару, но местные самоучки быстро научили её играть несколько популярных песен, и к третьей смене она сама подбирала аккорды. Здесь же, в деревне, она впервые попробовала пиво и окончательно покорила сельских парней. Коротко стриженая, совсем плоская и страшненькая для девчонки, но такая естественная, сильная, смелая, с твёрдым бойцовским характером, Волкова внезапно стала объектом их романтического интереса, хотя на подобные намёки твёрдо отвечала, что ей это не интересно, пусть лучше поучат её водить трактор.       Снежане в лагере не нравилось. Шумные невоспитанные дети, неинтересные мероприятия, глупые фильмы и мультфильмы, ежевечерние дискотеки, от которых болит голова, разве что еда получше приютской, но всё равно похуже Олиной… И Оля слишком часто сбегает в деревню, с ней уже устали бороться и давно плюнули на её отлучки. Иногда её нет целый день, она возвращается только под вечер, ужасно довольная, и с сияющим взором хвастается своими деревенскими приключениями. Иногда влезает прямо в окно комнаты, хихикает и шипит, прикладывая палец к губам, и от неё пахнет пивом. Снежана мрачно грызёт губы, закрывает за ней окно, стаскивает с неё кеды и укрывает её одеялом, потому что от пива и приключений Оля вырубается, едва касаясь башкой подушки. Разумовская целыми днями яростно рисует, рычит на взрослых и детей, которые пытаются нарушить её уединение, и отчаянно ревнует Олю к её местным друзьям, деревне, лагерю, всему миру.       — Ты встречаешься с кем-то из них? — Снежана старается говорить спокойно, бездумно чертит в альбоме геометрические фигуры и заштриховывает их. — Почему мне ничего не сказала? Я же твоя подруга. Или уже нет?       — Да ни с кем я не встречаюсь! — Оля удивлённо таращит глаза, зашивая очередную дырку в своей любимой футболке с эмблемой «Арии». — Некоторые, я так понимаю, были бы не против, но мне на них в этом смысле начхать. Просто в деревне реально прикольней, чем в лагере, ну, для меня, типичной обитательницы каменных джунглей.       — Можно мне с тобой сходить?       — Серьёзно?.. — Оля удивлена ещё сильнее. Снежане не раз предлагалось сбегать вместе, но она категорически забраковала сельских ребят, обозвав их быдлом неотёсанным, да и те не были в восторге от чересчур культурной и высокомерной дамочки, какой бы симпатичной она ни была. Слишком много понтов, будто и не сирота вовсе.       — Я решила дать твоей компании ещё один шанс.       — Пфф! Ладно, сегодня после ужина свалим на речку? Ребята там «тарзанку» повесили. Обещали магнитофон на батарейках притащить и гитару. Музыка тебе явно не понравится, ну уж извини, оперу тут не слушают.       Оля перескакивала через забор с разбегу, но со Снежаной возникли проблемы. Сперва Оле пришлось подсаживать её на забор и долго держать, прежде чем она с паникой в глазах закрепилась наверху, потом перелезать самой и ловить её снизу, и всё равно Снежана умудрилась оцарапать колено. Река была совсем недалеко от лагеря, буквально пять минут по кустам — и ты уже на берегу, но Оля повела подругу выше по течению, туда, где берег превращался в довольно высокий обрыв. «Тарзанка» там действительно имелась, две прочные вожжи из упряжки, закреплённые на толстом берёзовом суку, а с другого конца к ним примотана палка. И вся эта конструкция висит прямо над обрывом. Снежане, к присутствию которой юные сельские экстремалы, уже тестирующие «тарзанку», отнеслись совершенно равнодушно, казалось ужасно глупым с визгом раскачиваться на этой стрёмной штуке, срываться, катиться вниз по обрыву, пачкаясь в жёлтом песке, иногда попадать в воду, цепляя на одежду прибрежные водоросли, и при этом радостно ржать и грубо подстёбывать друг друга. Такого обилия матерных слов в одном предложении, да ещё и так изобретательно употреблённых, Снежана даже от питерских гопников ни разу не слышала, и никого это не коробило, народ и хвалил, и ругал друг друга одними и теми же словами, и это было нормой. К «тарзанке» пришли не только парни, было там и трое девчонок, развязных, матерящихся наравне с парнями, оглушительно визжащих, хохочущих и тоже пытающихся освоить опасное развлечение, хотя после пары неуклюжих падений в песок они бросали это дело и только комментировали чужие неудачи с берега.       Оля блистала ярче всех. Раскачиваясь над обрывом под угрожающий скрип сука, она умудрялась делать на «тарзанке» трюки, иногда переворачиваясь вниз головой и цепляясь за палку ногами, и при этом ни разу не упала, за что получила от ребят наивысшую оценку своих способностей: «Бля, Волкова, ё*аный ты Джеки Чан, х*ли ты такая пи*датая?!» На спор Оля раскачалась особенно сильно, потом вдруг спрыгнула с «тарзанки», сделала красивый кувырок в воздухе и эффектно вошла в воду, «дельфинчиком», как прокомментировали девицы. Пацаны оглушительно засвистели и захлопали. Снежана откусила кусок кожи со своих губ и оторвала пуговицу от кофты, чувствуя, как сердце панически выскакивает из груди. Оля ведь могла голову разбить… но нет, вон, всползает на берег, вся мокрая, в песке, зато счастливая, прям будто взяла олимпийское золото по прыжкам в воду.       Магнитофон на батарейках действительно принесли, а вместе с ним пиво и сало с хлебом и огурцами в грязевых разводах, надёрганными прямо из парника. И внезапно одна из девчонок предложила пиво Снежане. «Хватит там малевать, рыжая, иди к нам, угостись!» И Снежана, всё ещё не отошедшая от взрыва адреналина при Олином опасном прыжке, вдруг действительно взялась за бутылку. Отказалась даже от пластикового стаканчика, который ей культурно подставили, и хлебнула пива прямо из горла под удивлённо-одобрительное «ооо!» всей честной компании. Поморщилась, кашлянула, встряхнула головой… и отхлебнула ещё, вдвое больше. Потом вернула бутылку и потянулась за куском сала.       — Во, правильно! Наш человек! — загомонили вокруг. — А то сидит в сторонке, как не родная! Давно бы так!       «Перемен! Требуют наши сердца! Перемен! Требуют наши глаза! В нашем смехе, и в наших слезах, и в пульсации вен! Перемен! Мы ждём перемен!» — надрывался магнитофон. Оля качала головой и стучала ногой в такт музыке, сжимая в руке бутылку «Балтики». Перед глазами у Снежаны всё поплыло от выпитого, краски стали болезненно яркими, по телу разливался жар, и этот Олин образ на фоне неба, берёзы и реки казался до слёз родным и самым дорогим на свете.       — Никогда больше не буду пить пиво! — бормотала Снежана с пьяной улыбкой, пока они с Олей возвращались в лагерь. Впереди раздавались звуки лагерной дискотеки, но скоро она закончится, а потом сразу отбой, и надо как-то прошмыгнуть в комнату, чтоб от них не учуяли запах.       — А чего сегодня пила? — Оля поддерживала подругу за плечи, потому что её вело даже на хорошо утоптанной тропинке.       — Да чёрт меня знает! Потому что дура! Пиво — это мерзкое вонючее пойло, которое пьёт только неотёсанное быдло, я это уже говорила и ещё раз повторю!       — А благородные леди и джентльмены, значит, жрут водку?       — Неет! Водку жрут либо алкоголики, которым всё равно, чем закинуться, лишь бы опьянеть, либо с горя. Ты вот не замечала, что водка — напиток горя? Ты знаешь хоть одного русского человека, который, страдая, пил бы вино, шампанское или какую-нибудь текилу с ромом?       — Снежа… тебя куда-то не туда несёт, — Оля ласково улыбалась, глядя на неё с пониманием и умилением. — Ты сколько выпила?       — Кажется, целую поллитру. Теперь у меня во рту будто кошки нагадили, фу!       — Мда, с непривычки тебе зажирно. Как теперь через забор лезть думаешь, а?       — Хм… не знаю… — Снежана задумалась было, а потом расхихикалась. — На тебе перелезу! Ты меня перенесёшь! Ты же такая крутая у нас, прямо Джеки Чан! Ой!..       Снежана споткнулась и чуть не улетела в крапиву, но Оля успела подхватить её поперёк живота и потянуть на себя. Приняв устойчивое положение, рыжая обнаружила, что плотно прижимается грудью к чужой груди, цепляется за Олины плечи, и её довольно крепко обнимают. Ветер мягко, как в замедленной съёмке, шевелил короткие влажные пряди волос на фоне горящего закатом неба… «Если бы она была парнем, сейчас был бы интимный момент. А хотя… Пожалуй, содержимое её штанов меня не остановит». Снежана вдруг подалась вперёд и поцеловала или скорее погладила чужие губы своими. Горячие, солоноватые, послушные, они сразу же раскрылись и переплелись с её губами. Это было так естественно, трогательно и немного мокро, никто не испугался, не смутился, только руки, одни на талии, другие на плечах, сжались сильнее, а по ту сторону опущенных век приятно кружился ярко-алый мир. Для каждой из них это был первый поцелуй, обе имели только теоретическое представление о том, как совершается это таинство, но то ли пиво помогло им не заметить неловкость и ошибки, то ли девочки сами по себе неожиданно синхронизировались и идеально подстроились друг под друга, как соседние детальки паззла…       — Ты без лифчика?.. — хихикнула Снежана в горячие Олины губы. И снова никто не заметил, когда поцелуй успел прерваться и почему.       — Мне нечего туда ложить… — голос Волковой хрипит и срывается.       — Класть, а не ложить…       — Иди в баню…       «30 minutes to whisper your name. 30 minutes to shelter the blame. 30 minutes of bliss, 30 lies. 30 minutes to finally decide», — звучало за лагерным забором. Снежана прислушалась, расхохоталась и ткнулась в Олино плечо.       — Там «Тату» крутят! Ты прикинь, как в тему!       — Пошли, Снежа. Скоро отбой… а мы с тобой пьяные, как свиньи…       — Так ты думаешь, мы поэтому сейчас целовались?       — Угу…       Снежана хохотала в чужое плечо, а в абсолютно чёрных глазах Оли стояли слёзы. Ветер перепутал их волосы, и сверху казалось, что какой-то зверёк с тёмной шерстью тонет в огненном море. Постепенно девочки, не сговариваясь, принялись раскачиваться под музыку, слегка переставляя ноги и кружась в импровизированном подобии медленного танца, пока песня не закончилась, и за забором не раздался зычный голос начальника лагеря, объявляющий в микрофон, что дискотека закончена, всем отбой.       А утром бледная Снежана тёрла виски и мрачно бубнила: «Ну тебя к чёрту с твоими деревенскими! И как вы меня уломали бухать с вами? Да я половины вечера вообще не помню! Вот так от спиртного дебилами и становятся!» Оля молчала, кивала и отворачивалась.