Птица и Волчица Снежаны Разумовской

      И грянул выпускной.       — Наконец-то! Боже, я думала, не доживу до этого дня! — Снежана счастливо порхала по комнате в простеньком, но симпатичном зелёном платье по колено, оптимальном сочетании цены и качества для приютской девчонки. — Сегодня я получу аттестат, а через месяц мне уже восемнадцать! Прощай, безрадостное сиротское детство! А потом — Москва, студенческая общага и борьба за счастливое будущее, в которой всё зависит только от меня! Ну, и ты, конечно. Тебя мы тоже в какой-нибудь московский вуз пропихнём, обязательно!       — Мгм… — Оля мрачно подпирала стенку и не явно не разделяла Снежиного энтузиазма. На ней красовался довольно элегантный костюм, чёрный топ и болотного цвета пиджак и брюки. Впихнуть её в платье на сей раз оказалось невозможным, Волкова с трудом уломалась даже сменить кеды на туфли, пусть и совсем без каблуков.       — Ну, чего ты скисла, Волча? Начало уже через час, а ты по алфавиту одна из первых пойдёшь на вручение аттестата! Садись быстренько на стул, расчёсываться будем!       Школу заполняли непривычно серьёзные деловитые парни, вылитые банковские работники, если убрать голубые ленты через плечо, и разряженные в вечерние и бальные платья всевозможных цветов девчонки, корчащие из себя светских львиц. На их фоне Снежана выглядела единственной настоящей выпускницей, весёлой молоденькой девочкой-попрыгушкой, не стремящейся казаться взрослой и опытной, и привлекала к себе основную массу всеобщего внимания. Определённо, зелёный цвет очень идёт рыжим… или это просто Снежане идёт что угодно. По крайней мере, в глазах Оли. В этом году Разумовская вышла отличницей и получила аттестат с одними пятёрками. За предыдущие годы она всё же схлопотала несколько четвёрок, поэтому золотая медаль ей не улыбнулась, но она к этому и не стремилась, делая упор только на интересующие её предметы. Зато у Оли аттестат оставлял желать лучшего, она мрачно покосилась на свою заветную картонку, вздохнула «ну, хоть без двоек» и спрятала её во внутренний карман пиджака. Ни её, ни Снежану совершенно не интересовали многочисленные напутственные речи администрации школы, в том числе завуча, за которой в последние годы прочно закрепилась кличка «Мастдай», родительского комитета, концерт школьной самодеятельности и прочая чепуха, они всё время нетерпеливо ёрзали в ожидании праздничного ужина, ибо это был единственный раз в году, когда школьная еда была вкусной, разнообразной и в изобилии.       Ужин не разочаровал, столы действительно ломились от яств. Снежана коварно ухмылялась, уплетая их за обе щёки, мол, всё за счёт родительского комитета, а мы-то с тобой, Волча, халявщики на этом празднике жизни, с сиротинушек нечего содрать, и бесплатная еда вдвое вкуснее. Всё время за столом она болтала и болтала, строя радужные планы на будущую студенческую жизнь, прямо фонтанировала энтузиазмом, и казалось, что от её волос отскакивают настоящие искры. Оля не проронила ни слова, да и ела как-то вяло, больше водя вилкой по тарелке. Наконец, когда в фойе включили музыку и предложили выпускникам сходить потанцевать, Снежана заметила, что с её подругой что-то не так.       — Волча, ты сидишь с таким лицом, будто у тебя все зубы болят. Колись, что опять случилось?       Оля отложила вилку и набрала в грудь побольше воздуха, как перед глубоким нырком в воду.       — Я не хочу поступать в Москву.       Снежана молчала секунд десять, медленно бледнея и словно потухая, и после её голос зазвучал с заметной дрожью:       — Почему? Мы ведь уже всё решили! Ты сама строила со мной планы… шутила, что в Москве будешь высыпаться только в театрах и галереях, когда я буду тебя по ним таскать…       — Вот именно, что шутила. А планы ты строила одна. Я никогда не говорила, чего хочу я сама, мы всегда говорили только о том, чего хочешь ты, и по умолчанию предполагалось, что этого же должна хотеть и я.       — Ну, и чего же ты хочешь?       — Поступить куда-нибудь в Питере. Например, в колледж олимпийского резерва, это вполне реально с моими показателями, или в лучшем случае в университет физкультуры. Буду заниматься спортом, больше я объективно ничем свою жизнь устроить не могу. Дядя Ваня обещал помочь. У него в городе двушка, где живут только он и две собаки, мне место найдётся, если вдруг с общагой не сложится, он сам предлагал пожить у него. За бесплатно, ну, и я ему готовить буду, он очень хвалит мою хавку. А в Москве у меня никого нет, не на кого рассчитывать…       — Опять дядя Ваня! — Снежана смотрела зло, руки задрожали, казалось, она едва сдерживается, чтоб не взорваться и не залепить подруге оплеуху. — Ты так и не забыла его предложение свалить в Израиль, правда?! Врёшь мне тут про университет физкультуры, а стоит мне уехать в Москву, сразу драпнешь за границу?! Бросишь меня?!       — Ты уже не маленькая девочка, тебе нянька не нужна. И вообще, почему кто-то должен жертвовать своими желаниями ради того, чтоб сбылись твои?       Оля чувствовала, что этого не стоило говорить, ей и не хотелось, но уж очень задело то, что единственная подруга бесцеремонно орёт на неё в присутствие кучи людей, и слова сами вылетели, твёрдые, холодные, злобные. Снежана немедленно вспыхнула и вскочила из-за стола, едва не опрокинув табуретку.       — Ну и проваливай нахрен! Я всё равно добьюсь своего, с тобой или без тебя, мне никто не нужен, чтоб выдрать у жизни свой кусок счастья!       Ходили слухи, что, несмотря на строжайший запрет спиртных напитков, физрук втихаря организовал в раздевалке спортзала «отдельное угощение» для всех желающих, и первой мыслью Снежаны было сходить и проверить эти слухи, но её остановили мысли о репутации, заработанной в школе. Та Разумовская, которую здесь знали, никогда не опустилась бы до выпивки в спортзале, она была на много уровней выше этого. Зато из кабинета психолога был выход крышу над школьным спорткомплексом, место пока ещё вполне уединённое, туда Снежана и направилась. С крыши, с уровня четвёртого этажа, открывались красивые виды на город, уже стемнело, и переливы городских огней вводили в мечтательно-медитативное состояние. Холодный край парапета утыкался девушке в живот. Довольно низкий парапет, если кто-нибудь из выпускников воспользуется «лавочкой» физрука, пойдёт сюда курить и вздумает перегнуться через край, есть большой риск улететь вниз.       «И чего я так взвилась? Оля ведь полностью права, я действительно никогда не спрашивала, чего хочет она. Мне почему-то казалось, что поступить со мной в Москву — предел её мечтаний. Я… я просто помыкаю Олей, будто она мне по гроб жизни должна! Но на самом деле это я ей должна! Она всегда меня защищала, поддерживала, становилась на мою сторону, даже если ей не нравились мои поступки! Молчи, не возражай! Я точно знаю, что Оля заслуживает много большего! — Снежана и сама не замечала, что периодически начинает мысленно разговаривать с неким своим внутренним голосом. — Это всё моё эгоистичное желание постоянно держать её в поле зрения, чтоб под рукой всегда был человек, которому можно доверить что угодно, на которого можно рассчитывать в любой ситуации. Но какое я тогда имею право называться её подругой при таком потребительском отношении?! Если она уедет в Израиль…»       Мысль не успела додуматься, как вдруг Снежану сзади схватили за горло и резко наклонили вперёд, а потом она почувствовала, как её ноги отрывают от крыши.       — Сдохни, тварь, сдохни!.. — захрипел сверху срывающийся шёпот.       Кувырка вперёд было не избежать, но руки Снежана так и не разжала. Ноги соскользнули с узкой полоски жести по ту сторону парапета, на какую секунду зависли над пропастью, но всё же сумели подтянуться и укрепиться на этой полоске. Паника пульсировала в каждой артерии и вене, чуть ли не взрывая кожу. Усилием воли Снежана заставила себя разжать одну руку, развернуться и снова мёртвой хваткой вцепиться в парапет.       Сзади обнаружилась её одноклассница Наташа, пухлая блондинка, морально забитая своей матерью, преподающей в этой же школе английский язык. Сразу в голове вспыхнул один нашумевший эпизод, случившийся этой весной. Наташа была влюблена в парня с их потока, смугловатого жгучего брюнета Романа, которого за цыганскую внешность называли Ромалом, он даже серьгу в ухо повесил для пущего эффекта. И на школьной дискотеке в честь восьмого марта Наташа рискнула признаться ему в любви и предложить встречаться. Ромал в присутствии своих многочисленных дружков и их девиц расхохотался и заявил: «Вот станешь как Разумовская, тогда приходи, поговорим». К Снежане он пытался подкатывать годом раньше, но получил вежливый и остроумный отказ, а потом вполне правдоподобную угрозу искривления носа от Волковой, если повторно полезет. Судя по тому, что от Наташи веяло спиртными парами, физрук действительно «накрыл поляну» в раздевалке, и девчушка, не опытная в употреблении алкоголя, но решившая таким образом бунтовать против своей матери, совсем пошла вразнос.       — Убить меня решила? — бледные губы Снежаны растянулись в жуткой, почти сумасшедшей улыбке. Паника сходила на нет, тело затапливало жаром, руки наливались силой, из груди рвалось что-то яростное, жгучее, неудержимое. — Бедная, бедная девочка, никем не любимая, ни парнем, ни даже своей мамочкой! Может, лучше тебе самой сигануть с крыши, а?! Или… давай вместе!       Разумовская вдруг обхватила растерявшую весь запал Наташу обеими руками и потянула к себе, буквально повиснув на ней и опасно кренясь вниз.       — Пусти, дура, пусти! — испуганно закричала Наташа, теперь сама цепляясь за парапет и отчаянно буксируя ногами, соскальзывающими с жести.       — Что, жить хочется?! А стоишь ли ты жизни, ты думала?! Жалкая бесхребетная тля! — Снежана почти хохотала, утаскивая Наташу всё дальше и ловя какой-то неестественный бешеный кураж. — Такие, как ты, никогда не выживали, эволюция всегда уничтожала слабаков! И, даже если мы сейчас сорвёмся, ты разобьёшься к чертям, а я взлечу! Да, взлечу! Потому что я грёбаная белая ворона, Наташка, и у меня есть крылья!!!       Они действительно чувствовались за спиной, эти крылья. Огромные, разворачивающиеся с торжественным шорохом перьев, заполняющие собой полнеба. Всё тело было лёгким и свободным, каждое перо, трепещущее на ветру, отзывалось вибрацией в голове. Вот сейчас взмахнуть крыльями, поймать воздушный поток и…       — Э, алё! Что вы там творите, бля?! — со стороны кабинета психолога раздались испуганный крик и топот ног, а потом Снежану крепко схватили за плечи, вытаскивая наверх. Наташу оттолкнули, и она, машинально сделав пару шагов назад, запуталась в каблуках и растянулась на крыше. Её место заняла Оля, которая тут же подхватила Снежану за пояс, подняла над землёй и потянула на себя. Разумовская помогла ей, послушно перекидывая ноги через парапет и истерично хихикая.       — Ничего страшного! Просто девочке посоветовали стать похожей на меня, но, наверно, мамка не разрешает в рыжий перекраситься, вот она и бесится!       — Ага… А ещё не разрешает похудеть, поумнеть и завести себе характер… — видимо, Оля тоже была в курсе этой истории, потому что, отпустив Снежану, рывком подняла вусмерть перепуганную Наташу с крыши, сильно встряхнула её за плечи и грозно зарычала ей в лицо: — Идиотка ты! На кой-хрен тебе сдался этот придурок?! Имей хоть немного гордости, в конце концов! Тебе нужен парень, который будет любить тебя за ТВОИ достоинства, а не ставить тебе в пример чужие! Запомни это, если мамка ничему не научила! А если тебе так уж хочется кому-то отомстить за свои страдания, лучше врежь самому Ромке по роже! И по яйцам в довесок, для убедительности! И забудь про него навсегда, не стоит он тебя, понятно?!       Наташа нервно кивала, глотала слёзы, дрожала и вызывала отвращение, видимо, только сейчас осознавая в полной мере всё произошедшее. Едва её отпустили, она убежала с крыши с завидной для такой пышки скоростью. Оля тут же набычилась и медленно неуклюже развернулась к Снежане.       — Я тебя искала… это… чтоб сказать… Ну, в общем… Я попробую поступить с тобой в Москву.       — Волча, я тут подумала…       — Не, подожди! Мне на самом деле очень не хочется оставлять тебя одну в чужом городе. У тебя же в Москве тоже никого нет, как и у меня, а ты всё равно туда рвёшься и ведь поступишь, я уверена. И будет совсем хреново, если у тебя даже меня не будет… Тебя вообще нельзя оставлять без присмотра, вот и сейчас, стоило тебе от меня сбежать, как ты сразу вляпалась в приключение…       Снежана долго молчала и не шевелилась, потом бросилась к Оле и обняла сильно, как только могла. Ужасно хотелось что-нибудь сказать, но слова не шли, получилось только горячее и такое многозначительное дыхание в чужую шею, от которого короткие волоски за затылке Волковой вставали дыбом.       Рассвет выпускники встречали всё на той же крыше. Парни галантно отдавали пиджаки девчонкам, ибо ранним утром было действительно холодно. На Снежане красовался Олин пиджак, в который её даже заставили просунуть руки, застегнули у неё на груди и вдобавок обняли сзади обеими руками поверх этого пиджака. В какой-то момент в гуще выпускников началась внезапная движуха, и девушки лично отнаблюдали, как уже не раз сбегавшая к физруку Наташа действительно залепила Ромалу звонкую пощёчину и ударила его каблуком в пах. Стремительно багровеющая учительница английского тут же увела дочь с крыши, явно надеясь, что никто больше не учуял от неё алкогольного запаха.       — Может, для Наташки всё не так плохо и сложится, — задумчиво пробормотала Снежана, созерцая эту сцену. — У неё, в отличие от нас с тобой, хоть родители есть…       — Смотри, солнце встаёт, — Оля пронзительным взглядом сверлила ярко-алое полукружие, медленно выползающее из-за горизонта.       — Ух ты! Надо же, у нас в кои-то веки утром виден восход солнца! Это хороший знак! Закончилась эпоха нашего мрачного приютского детства, наступает первый рассвет взрослой жизни, и он внушает яркие надежды, правда?       Оля промолчала в ответ, мягко утыкаясь лицом во вкусно пахнущую рыжую шевелюру. Восходящее солнце было слишком кровавого цвета.