Развилка
30 июля 2017 г., 17:07
Дядя Ваня сидел в своём номере в московском отеле, с удовольствием уплетал Олины блинчики с мясом и запивал зелёным чаем, который друзья привозили ему из Китая.
— Почва уже подготовлена, мой адвокат проделал отличную работу. Нам остаётся только появиться лично и со всеми документами пройти необходимые процедуры. И Израиль приобретёт двух новых граждан. Так какой будет твой положительный ответ?
— У меня есть немного времени? — Оля нервно вращала в руках чашку с чаем, ей кусок в горло не лез.
— Завтра в семь ноль пять из Шереметьево самолёт до Тель-Авива, — дядя Ваня вытер лицо салфеткой и грустно глянул на девушку. — Не соверши ошибку, Олька. Ты же сама видишь, тут у тебя учёба так и не склеилась, шансов получить высокооплачиваемую работу в будущем практически нет, рассчитывать, что тебе и дальше будут помогать твои сиротские льготы, глупо, здесь подобные слои населения защищены только на бумаге. Я же предлагаю тебе последний шанс, реальный, а не какой-то там гипотетический, построить достойное будущее, чтоб у тебя как минимум был стабильный доход, обеспечивающий тебе все необходимые нужды, собственная крыша над головой, собственное средство передвижения и ещё какое-нибудь хобби для души. Первое время буду тебе всячески помогать, а потом… в Израиле, если хорошо работать, хорошо и разживёшься, от тебя будет зависеть.
— Да, я всё понимаю… Я уже документы из института забрала. Даже если бы не собиралась с вами ехать, всё равно забрала бы, меня это заведение угнетало. Один момент только остался, — Оля нервно отхлебнула остывшего чая, очень стараясь не краснеть, но, похоже, не справляясь с этой задачей. — Надо поговорить с подругой…
— А, ну конечно. С той хорошенькой рыжей? Она не хочет тебя отпускать?
— Ещё год назад не хотела, но в последнее время мы с ней об этом не разговаривали.
— Хм… — дядя Ваня тоже вдруг покраснел скулами. — Правильно ли я понимаю, что, если твоя подруга попросит тебя не улетать, ты никуда не полетишь?
Оля молчала, несколько секунд, сверля взглядом узор на столе, потом решительно вскинула глаза на своего благодетеля и с напором спросила:
— Скажите честно, дядя Ваня, вам очень хотелось идти в профессиональные военные? Или вы пошли следом за моим отцом?
Теперь уже Иван Самуилович долго молчал и постепенно бледнел.
— Я… ну… Я не мог оставить твоего отца одного. За ним некому было присматривать. До него вообще никому дела не было, кроме матери, больной на сердце…
— То есть… вы его любили?.. Меня-то можете не стесняться, я вас точно правильно пойму.
Иван Самуилович встал, открыл окно и закурил. Далеко не сразу смог попасть сигаретой в огонёк зажигалки, так руки тряслись.
— Какой смысл теперь ворошить это всё? Тогда об этом даже на знаменитых советских кухнях не заикались. А, раз уж ты меня точно правильно поймёшь, у тебя, между прочим, лишний стимул есть. Теперь с этим делом попроще стало, надо только жить в стране, где людей не гнобят за то, что происходит у них в постели, где личную жизнь человека действительно уважают. Вот заработаешь денег побольше в Израиле и увезёшь свою рыжую подальше от здешних широт.
— Может быть… А может быть и так, что, пока я буду там деньги зарабатывать, Снежана здесь пропадёт совсем. Она для многих как красная тряпка для быка и совсем этого не боится, будто у неё девять жизней. Однажды её уже чуть не убили, прямо на выпускном, меня потом сутки колотило, а она только посмеялась. Теперь ещё ворону в общаге завела, наплевав на всеобщее мнение. Рано или поздно ей жёстко напомнят, что она всего лишь несчастная сиротка, и её место в жизни возле параши, несмотря на весь её ум и таланты, а она с этим, конечно, не смирится…
— Ну… ты же понимаешь, что у этой твоей Снежаны есть чисто женский и при правильном расчёте беспроигрышный вариант обустройства в жизни: удачное замужество?.. Разумеется, понимаешь. И боишься этого… Другие мужчины, другие женщины — никому этого не избежать. И мы с тобой сами виноваты, что нам от этого больно, незачем было рождаться такими неправильными.
Оля дождалась вечера, чтоб точно застать Снежану в общежитии. Деньги на телефоне закончились, позвонить и предупредить заранее не получилось. На входе в блок Оля столкнулась с соседкой Снежи, разряженной и одуряюще пахнущей сладкими цветочными духами. Похоже, дамочка на свидание собралась.
— Снежана дома?
— Дома. Но она немного занята, — соседка как-то странно хихикнула и застучала шпильками прочь.
Комната Разумовской была открыта, но внутри никого не оказалось. Со шкафа, шумно хлопая крыльями, слетел уже подросший оперившийся птенец и приземлился на стол. Несмотря на весь Олин скепсис на тему «она даже летать не сможет», Снежина питомица всё же научилась летать, и в купленной просторной клетке ей не сиделось.
— Привет, — Оля осторожно протянула к птице руку. Ворона угрожающе раскинула крылья, припадая грудью к столу и широко распахнув клюв. — Спокойно, Марго, свои.
— Магррго! — гортанно выкрикнула птица, встряхнулась и спокойно попрыгала по столу. Оля невольно хихикнула.
— Вот упрямая зараза. Действительно учит тебя говорить и вполне успешно. А где твоя хозяйка, Марго?
— Магггрррго!
— Ясно, сама поищу.
Из кухни доносился какой-то шорох, и Оля осторожно сунулась на звуки. Да, Снежана была там. Не одна, с Германом Королёвым, тем самым умником, красавцем, мажором и звездой факультета, которого Разумовская считала своим принципиальным соперником в учёбе. И они нежно целовались у окна. Снежана прикрыла глаза и разомлело улыбалась в поцелуй, её руки ласково гладили блондинистую шевелюру парня. Герман жадно прижимал её к себе, заслоняя плечом от входа, и, похоже, ловил неимоверный кайф от того, что его мокрые сны начали сбываться. Весь мир вокруг них перестал существовать на ближайшие несколько минут, реальность могла привлечь их внимание разве что прямым попаданием воздушного снаряда в общежитие.
Оля тихонько вышла, стараясь не хлопнуть и даже не скрипнуть входной дверью. Из всего своего пути до автобусной остановки она запомнила только, что июньское солнце очень ярко било в окна общажных коридоров, приходилось щуриться и держаться за перила лестницы, чтоб не грохнуться, поэтому на глаза навернулись слёзы. Палец обжёг тлеющий фильтр сигареты. Девушка не помнила, когда её закурила, когда успела докурить до фильтра. Наверно, что-то очень страшное было в лице Волковой, так что даже женщина с мелкой собачкой на поводке, в которую чуть не угодил выброшенный окурок, только открыла рот, чтоб возмутиться, и тут же захлопнула его, подобрала собачку на руки и заторопилась к подземному переходу.
«Она даже не собиралась говорить со мной об этом! Все эти отношения, дружба, любовь и прочее — это для неё совершенно не важно! В то, что для неё важно, она цепляется всеми руками, ногами и зубами, как в учёбу, как в свои мечты о головокружительной карьере, как в ворону, наконец. А всё остальное факультативно, есть — хорошо, пусть идёт как идёт, заострять на этом внимание не обязательно, нет — и ладно, если понадобится, всегда найдёт, где взять. С возрастом я всё больше становилась для неё не подругой, а инструментом для удовлетворения её потребностей, слишком глупой и слишком приросшей к ней душой, чтоб об этом догадаться, и вот теперь она нашла этому инструменту ещё одно необычное применение… Ну уж нет! Пусть теперь Герман скачет за ней верным пёсиком! Если не сможет полноценно меня заменить, найдётся ещё целая куча многофункциональных наивных дурачков. То чудовище, в которого выросла пугливая девочка из шкафа, не пропадёт без меня!»
Вещи были собраны за час, там, по большому счёту, нечего было собирать, всё поместилось в один рюкзак и спортивную сумку. Оля оставила соседкам записку, чтоб за неё кто-нибудь подписал акт сдачи койко-места, оставила ключ на вахте и поехала в отель к дяде Ване. Она вполне могла ещё ночь переночевать в общежитии, но подумала, что в одиночестве скребущая где-то за рёбрами боль окончательно поглотит её, она напьётся или накурится вусмерть и пропустит завтра самолёт. Пропадать из-за гнусного предательства подруги Волкова не собиралась, у неё тоже было что-то важное, за что имело смысл цепляться всеми своими когтями и клыками.
— Оля?.. Ну как, решилась? — дядя Ваня пропустил её в номер и удивлённо уставился на сумку.
— Да. Можно переночевать у вас? Опоздать боюсь.
— Не вопрос, я и в кресле поспать могу… А что подруга?
— Подруга одобрила. И лучше я в кресле, мне в кровати всё равно будет не уснуть.
— Ага… — дядя Ваня грустно улыбнулся и покивал головой каким-то своим мыслям. — Понятно. Другие мужчины, другие женщины… Ничего. Завтра в семь ноль пять для нас перевернётся эта чёртова страница и начнётся новая, совершенно чистая.
***
Снежана весь следующий день не могла дозвониться до Оли, ужасно нервничала, но мерзкий монотонный голос сообщал ей в трубку, что абонент выключен или находится вне зоны действия сети. Ближе к вечеру девушка не выдержала и поехала в Олино общежитие. Из комнаты Волковой как раз под пристальным надзором коменданта выволакивала вещи последняя выселяющаяся студентка, она и сообщила Снежане, что Волкова ещё вчера оставила записку, ключ, собрала вещи и куда-то умотала. Нет, от института её никуда не отправляли, с чего вдруг, если она забрала документы сразу после закрытия сессии. Эта новость была словно бочка холодной воды на голову. Значит, всё-таки умотала в Израиль! И ни слова не сказала, нарочно выключила телефон, чтоб не выслушивать упрёки и просьбы остаться, не бросать какую-то рыжую дурочку, изрядно ей поднадоевшую! «Как же я ошиблась, Господи, самая эпичная моя ошибка в жизни! Думала, она меня любит, боготворит, никогда не оставит и не отпустит, а она всё это время планировала побег! Хоть бы позвонила, хоть бы сказала, мол, я уезжаю, не ищи меня, не волнуйся, но нет, я, оказывается, и этого не достойна! Предательство, подлое, жестокое предательство! И от той, от кого никогда в жизни не ожидала! Ненавижу людей! Всех без исключений! Сволочи, идиоты, моральные инвалиды поголовно, даже если какое-то время прикидываются порядочными! И эту двуличную тварь среднего пола тоже ненавижу и, надеюсь, никогда больше с ней не встречусь! Пусть её там в армии калечат, убивают, пусть выходит замуж за своего престарелого дядю Ваню — мне плевать на неё, глубоко и всецело плевать!» — Эй, ты чего дверью хлопаешь?! — возмутилась держащаяся за голову соседка, когда Снежана вихрем ворвалась в свой блок. Видимо, накануне девочка перебрала на гулянке. — Хочу и хлопаю! Я же не спрашиваю, чего ты после двух ночи «чай» пьёшь на кухне с какими-то мутными личностями кавказской национальности, которые тебе кальян притаскивают! — Ну тихо, не шуми, — соседка сразу сдала назад. — Эта твоя стрёмная подруга вас с Германом вчера ни от чего не оторвала? — В смысле?.. — в груди начал разливаться пугающий холод. — Ну, эта… Оля вчера к тебе приходила, как раз, когда я уходила. Вы с Германом на кухне торчали. Я ей, конечно, намекнула, что вы там заняты… Ключи вывалились из ослабевшей руки Снежаны. От громкого звяканья проснулась Марго, нервно каркнула, спикировала с вешалки для верхней одежды, цапнула ключи в клюв и попыталась хозяйственно уволочь в комнату, но ноша, похоже, была ей пока не по силам.***
Оля и Иван Самуилович стояли возле аэропорта, курили у урны и лениво разглядывали раннее московское утро. Безмолвно прощались с породившей и взрастившей их землёй, свыкаясь с мыслью, что, возможно, видят её в последний раз. — Пошли, Олька. Скоро регистрация начнётся… Оля затушила сигарету о крышку урны и тихо буркнула получившемуся пепельному пятну. — Вот и всё, Снежана Разумовская. На этой развилке наши пути расходятся.
