Клетка по имени Джим

      Дни наслаиваются один на другой, превращаясь в смазанные пятна разлитых в памяти картинок. Некоторые события отпечатываются яркими вспышками, некоторые – остаются неразличимы в общей круговерти. Проходят дни, недели и месяцы после страшного ранения Мориарти, надолго выбившего его из колеи. Мир возвращается в равновесие. Рутина поглощает Себастьяна, ласкаясь к ногам, как кошка, он выполняет приказы Мориарти, спит по семь-восемь часов, несколько раз даже выбирается в кинотеатр с какими-то девицами. Жизнь идет своим чередом, хотя в ней что-то неуловимо неправильно.       Идиотская «Большая игра», о которой Мориарти почти не говорит, но с которой – Моран видит это – носится, как ненормальный, все идет и идет. Себастьян задумывается об этом и поражается – игра с Холмсом началась еще прошлой весной, а значит, в конце марта будет год… От этой мысли что-то екает и царапается в груди. Себастьяну давно пора бы привыкнуть не формулировать что-либо вот так. От этого самоуверенного «будет год» становится тошно, и хочется спросить «А будет ли?».       Джим совершенно слетает с катушек. Чертов Шерлок Холмс становится его новым наркотиком, и Морана это блядски пугает. Он многое умеет, но пока не научился спасать Джима от хаоса в его голове. Наркоты становится меньше, секретов – больше. Джим и раньше не раскрывал Себастьяну всех карт, теперь же вовсе почти с ним не разговаривает.       Моран злится. Моран устал. А еще Моран напуган. Он чует, что грядет что-то большое и страшное – читает это в следах бессонницы на лице Джима, в его усталости и больной возбужденности. Себастьян чует, но ничерта не может понять.       Моран все еще «Себ», все еще «мой лучший снайпер» и «детка», все еще делит с Джимом одну дерьмовую ситуацию за другой, но отчетливо понимает, что что-то меняется между ними. И однажды Моран осознает, что. Джим изучает его. С того самого ранения, когда им обоим на миг показалось, что произошло что-то непоправимое, Мориарти не перестает изучать Морана. Это слышится в его «случайных» вопросах, видится в «ничего не значащих» долгих взглядах. И Морану тошно, потому что он чувствует, что его судьба после «большого и страшного» зависит от того, к каким выводам придет сейчас Мориарти.       Себастьян хочет уйти. Свалить подальше от Джима с его мутными планами, от всего этого гребаного криминального мира. Себастьян хочет исчезнуть. Перестать быть. На крайний случай – сдохнуть, как тот старый лев, труп которого был так величественен, что поразил Морана. Себастьян хочет узнать такое умиротворение, какое было в остекленевших глазах несчастного животного, в один прекрасный миг упавшего и околевшего посреди своей клетки.       Но Себастьян, как назло, жив. А вокруг него жив и подвижен мир. Огромной частью этого мира управляет Джим Мориарти, и Себастьян догадывается, что этой части мира скоро придет конец, потому что Джим сломан еще с осени, с момента, когда ему вспороло взрывом живот. Мир сделал Джиму больно, и Джим ударит в ответ. А самое гадкое в этом то, что Моран совершенно не понимает, что нужно делать.       Рутина, разбавленная этими мыслями, этим ядовитым страхом длится так долго, что почти поглощает Морана, но однажды вдруг вскрывается и трескается, когда Джим отправляет Себастьяна в отпуск.       – Не понял, – говорит Моран, повыше поднимая воротник куртки, в попытке спастись от совсем еще холодного весеннего ветра.       Джим смеется:       – Отпуск, – он смотрит на Морана снизу вверх, щурясь от яркого солнца, – это когда тебя на какое-то количество времени освобождают от работы, чтобы ты отдохнул.       – Я не устал, – язвит Моран. – И моим контрактом отпуск не предусмотрен.       – Себ, – Джим кладет ему руку на плечо в немного глупом и очень доверительном жесте. – Поверь, папочка по-прежнему очень тебя любит, но у папочки есть кое-какие дела, и он может позволить отдохнуть своему верному снайперу.       – Папочка, ты что это? – дразнит Моран. Чутье вопит во всю глотку, что что-то не так, и от этого в животе все нервно шевелится. – У тебя плохой приход?       – Две недели чист, – ровно говорит Мориарти, заставляя Себастьяна еще больше напрячься.       – Что за хрень происходит? – со вздохом спрашивает Моран и отворачивается. Ветер кажется ледяным. Он гонит по асфальту мусор и заставляет волноваться закованную в бетон Темзу. Ветер тоже нервничает.       – Себ, – после долгого молчания и задумчивого рассматривания яркого весеннего неба окликает Джим, явно собираясь уходить, – расслабься. Всем нам нужно подготовиться к финалу. Посиди пока за кулисами.       – Долго сидеть? – смиренно спрашивает Себастьян. Формулировка кажется ему нелепой, но с некоторых пор Мориарти почти все связывает с актерской игрой и театром, так что Моран привык. Это просто очередная прихоть – все эти внезапно ставшие регулярными походы на спектакли, связи в актеркой среде, сотни ниточек, протянувшихся к служебным выходам чуть ли не каждого второго театра в Британии. Наверное, Джим считает себя одним из этих размалеванных лицедеев. А может быть, просто, наконец, нашел себе хобби, во что Моран, конечно, ни за что бы не поверил.       – Не все зависит от меня, – будто нехотя отвечает Мориарти, но потом вдруг весь подбирается и отдает инструкции ледяным, как ветер, голосом: – А теперь серьезно. Не светись. Сиди тихо, ни на что не ведись. Когда ты понадобишься, я тебе позвоню, а на остальное не реагируй.       Моран кивает и закуривает. Ему очень хочется не дать Джиму уйти. Хочется по-идиотски схватить его за грудки, встряхнуть и заставить рассказать всю правду, а главное – спросить, какого хрена все это выглядит так, будто Мориарти выводит Морана из-под удара. Но Себастьян, конечно, как всегда молчит, силясь не замечать вновь собравшегося в горле битого стекла, больно режущего изнутри невысказанным.