Клетка по имени Джим

      Моран понятия не имеет о том, как обращаться с отпуском. Дни мелькают у него перед глазами, сменяются, но не отличаются друг от друга. Себастьян живет в своей неуютной, но модно обставленной квартире, как гребаный обыватель – спит до обеда, ходит в супермаркет за продуктами, смотрит дерьмовые сериалы, периодически наведывается в ближайший бар, чтобы выпить пинту пива и вернуться домой трезвым и злым.       Однако от нормального человека Себастьян все же отделен непроходимой, пугающей пропастью привычек. Он курит, не считая сигарет. Бывают дни, когда от задымленности в квартире ему самому становится плохо. Он постоянно возится с оружием. Каждое утро, едва проснувшись, и каждый вечер перед тем, как лечь спать, Моран занимается одним и тем же: перебирает, проверяет, смазывает, разбирает и заново собирает… Но главное – он постоянно проверяет телефон. Даже не просто проверяет, а почти не выпускает из рук. Поганая трубка молчит, как шпион на допросе.       Получив в один из ненавистных пустых дней СМС от Джима, Моран тут же проклинает себя за то, что просил небеса «о чем угодно», потому что Мориарти пишет «Сегодня во всех новостях», а это не может значить ничего хорошего.        «Чертов пижон! Гребаный показушник! Конченный торчок!» думает Себастьян и задается вопросом о том, что такое мог изобрести этот блядский… его блядский Мориарти. Услужливые телеканалы уже очень скоро принимаются наперебой рассказывать об этом измученному догадками Морану. От ощущения, что попал в страшный сон, Морану хочется выть – по всем каналам одно и то же. Сколько бы Себастьян ни щелкал пультом, он видит, как Джима выводят из Тауэра полицейские, сажают в автомобиль и увозят, и еще как Джим равнодушно смотрит сквозь людей своими черными глазами, в которых будто кто-то выключил свет.       – Бога ради, – шепчет Себастьян, глядя в экран. – Да он ебанулся. Украсть сокровища короны? Такое же даже под кайфом в голову не придет!       Через какое-то время Себастьян обнаруживает себя с остервенением колотящим боксерскую грушу. Кожа на незащищенных костяшках адски саднит, каждый удар отдает в запястья, но Себастьяну удивительно хорошо. В голове у него светло и тихо, как после генеральной уборки. Боль отрезвляет, а нашедшая выход ярость освобождает, словно срывает какие-то замки и карабины. Моран колотит грушу и ни о чем не думает, ничего не представляет. Ему не страшно, он не зол. Ему пусто. И это абсолютное блаженство.       Когда сил не остается, когда Моран падает на пол безвольной куклой, ему кажется, что мира не существует. Нет ни боли, ни сомнений, ни опасений, ни Джима, ни даже королевы с ее сокровищами. Есть только жесткий пол, на котором так удобно лежать, и мерное покачивание всегда готовой помочь боксерской груши. Все. Самого Себастьяна тоже нет. Забавно, что он только сейчас это обнаруживает. На самом деле Себастьяна нет еще с осени, с того самого момента, как, услышав звук взрыва, он больше испугался за Мориарти, чем за себя.       Моран тянется закурить, но не может – разбитые руки не подчиняются. Это плохо. Потому что Мориарти ведь под арестом, а это означает, что у него есть какой-нибудь безумный план. Что, если в этом плане есть роль для снайпера? Плохо…       Моран пялится на свои руки. Сейчас он предпочел бы быть тем, кто отпиздит Джима, а не спасет. Нет. Лучше отпиздит, а потом спасет. Да. А потом трахнет. А еще лучше… Спать… Просто спать. И он вырубается прямо на полу, уронив голову на грудь и так и не дотянувшись до желанной пачки сигарет.       От Мориарти нет вестей еще несколько дней, а потом он появляется и притворяется, что все по-прежнему. Но Моран ведь не идиот. Он, конечно, и не гений, но голова у него на месте. Он умеет понимать людей, а Мориарти, кем бы он там сам себе ни казался, все же человек.       И Себастьян знает, что Джим изменился. Что-то сдвинулось в нем, сошло с рельсов и теперь несется непонятно куда. Мориарти дважды запинается, когда отдает указания. Они с Мораном сидят в кафе за столиком у окна, и Джим несколько раз растерянно моргает, когда кто-то проходит слишком близко. Потом он и вовсе замолкает, не договорив, и смотрит в окно остекленевшими глазами.       – Что было после ареста? – спрашивает Моран, и ему чудится, что Мориарти передергивает плечами. – Где ты был эти дни?       – Познакомился с британским правительством, – говорит Джим и улыбается, но глаза его остаются безжизненными кусочками стекла, и это жуткая картина. Себастьян ежится, а Джим кривляется: – Методы у них, я тебе скажу! Нам с тобой и не снилось!       Он гримасничает, а потом наклоняет голову набок и смотрит на Себастьяна с хитрым прищуром.       – Что? – не выдерживает Моран. Как всегда не выдерживает.       – Ты снова испугался за меня? – на лице у Джима сейчас как раз то выражение капризного и самодовольного подростка, за которое Себастьян иногда, осмелев, зовет его принцессой. Это выражение сейчас кажется как никогда натужным.       Моран бьет наугад, просто потому что гордость не позволяет ему сказать «Да. Испугался. Я снова, чтоб тебя, за тебя до смерти испугался!». Моран бьет наугад:       – А тебе снова нужно было мое одобрение? – он улыбается едва подчиняющимися губами, ему хочется курить так сильно, что зудит нёбо. – Не мог не похвастаться мне, что попал в телек?       Бам! Снаряд неожиданно попадает точно в цель! На миг в черных глазах Джима вспыхивает живой проблеск. Броня крошится, облетает и слазит слоями, Джим пытается удержать ее, кривя губы в улыбке, но выглядит это жалко:       – Хотел, чтобы ты гордился папочкой.       Морану хочется протянуть руку через стол и коснуться бледного, осунувшегося, раскрашенного нехорошими тенями лица Мориарти, но вместо этого он встает и набрасывает куртку.       – Мне пора.       – Будь на связи, – кивает Джим и долго смотрит на разбитые руки Себастьяна, отчего тому становится неловко, будто его поймали на чем-то неприличном.       – Когда суд? – спрашивает Моран.       – Двенадцатого. Придешь?       – Дожить нужно, – он жмет плечами, снова не желая признаваться в своей постыдной заботе и беспомощной преданности.       Он приходит. Конечно же, приходит на этот гребаный суд. Он занимает место в углу и смотрит во все глаза. И он поражен настолько, что и при желании не нашел бы слов, чтобы описать то, что чувствует.       В Мориарти, стоящим перед судом, нет решительно ничего от того Джима, что сидел за столиком в кафе напротив Морана чуть меньше месяца назад. Себастьян наблюдает, не отрываясь, но не ловит ни следа усталости, ни жеста сомнения, ни признака страха. Перед судом предстает идеальная картинка. Макет. Себастьян пытается поймать взгляд Джима, но тот ожидаемо ловко ускользает. У Морана неспокойно и тяжело на душе, между ребрами у него то и дело пробегают прохладные вспышки, от которых жутко хочется избавиться. Звериное чутье кричит, что что-то не так, в чем-то кроется неправильность, но Себастьян никак не может ухватить мысль. У него влажные от волнения ладони и душно под свитером, ему отчего-то страшно.       Ему очень хочется поймать взгляд Джима. Хочется так сильно, что Моран почти готов вскочить и завопить «Посмотри на меня, Мориарти! Посмотри, скотина! Ну же!» только для того, чтобы потом спросить «Ты в порядке?». Но Себастьян взрослый мальчик, умеющий держать себя в руках. И он даже почти не движется, боясь, что по малейшему жесту все вокруг сразу же все разгадают.       Уже вечером, лежа в своей постели, он все пытается понять, что же было неправильно, что выбивалось из глади узора, где паутина была нарушена. Мысль крутит хвостом, как шлюха, но не дает схватить себя. Интересно, волновался ли также отчаянно когда-нибудь о чем-нибудь тот чертов лев, чья жизнь поразила Себастьяна так сильно, что он уже много лет не мог вытравить воспоминания из своей многострадальной головы.