Клетка по имени Джим

      Мориарти оправдывают. Конечно, оправдывают. Потому что это же Мориарти! Это Джим Я-Не-Знаю-Что-Такое-Здравый-Смысл. В мире Джима так можно, так нужно, так правильно. Моран думает, что когда-нибудь нахрен свихнется в этом мире Джима Мориарти. Моран сидит напротив Джима в удобном кресле, сидит, забросив ноги на низкий журнальный столик, вертит в руках свой стакан с виски, слушает детали какого-то дикого плана по похищению каких-то детей, и ему похер.       Себастьян следит за каждым жестом Джима, читая между выдохами и движениями ресниц, что Мориарти не под кайфом и катастрофически страдает, выламываясь под напором собственного сумасшедшего организма. Черты сломленности на лице Джима складываются в слова «Готовься к финалу, идиот, скоро всему придет конец».       – Словом, – Джим тщетно проходится сухим языком по бледным губам и ставит свой стакан на столик, – мы возвращаемся к изначальному тезису о том, что у всех есть болевые точки.       – Ну-ну, – Себастьян снисходительно ухмыляется и закуривает.       – Детка, – тянет Джим, почти без натужности в голосе, – во-первых, дай мне сигарету, а во-вторых, я терпеть не могу, когда ты делаешь вид, что не согласен со мной.       – Я не согласен, – просто говорит Моран, протягивая Мориарти мятую пачку сигарет и дешевую зажигалку.       – Себ, – Джим затягивается, откидывает голову назад и выдыхает в потолок, – болевые точки есть у каждого. Я могу уничтожить кого угодно.       – У нас с тобой нет никаких точек, – Себастьян пожимает плечами, наслаждаясь тем, что в зрачках Джима теплится какой-то почти оживший огонек. Себастьян верит в то, что говорит. Он искренне считает, что нельзя сломать абсолютно всех. Это даже всем вместе взятым богам пока не удалось, куда там человеку! Джим ведь все-таки человек. Кровоточил же он! Моран точно помнит, что кровоточил.       Джим как-то совершенно безумно улыбается и вытягивает вперед чудовищно дрожащие руки, от которых Себастьян не может оторвать пораженного взгляда.       – У меня был срыв, а потом я ничего не принимал тридцать три дня, – говорит Мориарти, и у Морана слипаются легкие, – я с трудом могу поставить свою подпись, и сегодня мне пришлось умножать триста восемнадцать на четыре с помощью калькулятора. Моя болевая точка совершенно очевидна.       Моран хмыкает, стараясь ни о чем не думать, потому что стоит ему представить, с какой болью живет Джим эти тридцать три дня, как хочется выть. Если бы только Себастьян мог забрать эту боль себе. Он умеет терпеть, он знает, что такое ужас, он может пройти через любые испытания. А вот Джим изгибается под опасным углом, Джим скоро сломается с таким оглушительным треском, что повылетают нахрен окна в каждом углу сознания Себастьяна.       – Хорошо, допустим, – Моран тушит окурок в пепельнице и смотрит Мориарти прямо в глаза. – А я? Назови мою болевую точку.       – Себ, – тянет Джим.       – Черта с два, – бросает Моран, – потому что все это – полная хрень. У меня нет привязанностей, кроме сигарет, а это не в счет. У меня нет семьи. То есть моя приемная мамаша может и жива еще, но за приличную сумму я лично пущу ей пулю в голову. У меня нет друзей. Я не боюсь ни тюрьмы, ни смерти, ни боли. Ну? Чем бы ты меня сломал?       Мориарти меняется в лице. Медленно, по-змеиному он наклоняется к лицу Себастьяна и выдыхает ему в губы табачный дым, приправленный словами:       – Это я, – он так чертовски близко, что Моран явственно ощущает, как выскальзывают из его пальцев вожжи, которыми он сдерживает сам себя. Запах Джима шарашит по венам сумасшедшим пульсом, выбивает какой-то причудливый ритм на каждой косточке и завязывает трахею узлом. Слова хлестко бьют по нервным окончаниям: – Я проверял и перепроверял. Готов спорить, что я твоя болевая точка, Себ.       Моран знает, что должен сопротивляться. Должен опровергнуть, рассмеяться, доказать, но лицо Джима так опьянительно близко, что Себастьян ничего не может сделать, не может даже отвести взгляда.       – Пусть так, – шепчет он, с трудом сглатывая. Ему кажется, что сейчас произойдет что-то жуткое, непоправимое. Что-то, что принесет новую, доселе неизвестную боль, но мир еще сохраняет свое шаткое равновесие, еще исхитряется удерживаться на провисшей проволоке над черной пропастью. – Это не меняет того факта, что ты не можешь меня уничтожить.       – Могу, – Джим демонически смеется и встает. Его по-кошачьи мягкие шаги стелятся по ковру. Спустя несколько мгновений Джим уже стоит за спиной у застывшего каменной статуей Морана и кладет ладони ему на напряженные плечи. Его дыхание опаляет кожу на затылке, когда он наклоняется и произносит бархатным шепотом: – Детка, я все могу. Я король мира, неужели ты забыл?       Моран не находит в себе сил пошевелиться, у него по позвоночнику вниз скользит лед, а вверх взметывается огонь. Морану кажется, что он сейчас задохнется. Он делает медленный вдох, потом выдыхает через нос, представляя перед собой маленький островок мира в оптическом прицеле. Руки чешутся выхватить из-за пояса пистолет и прострелить себе череп. Под ногами у Себастьяна крошатся последние камни руин его секрета. Джим все знает. А еще Джим совершенно прав. Ему ничего не стоит разрушить Себастьяна. Он уже столько раз был близок к этому. Каждая перестрелка, каждый взрыв, каждая пуля, которая «почти», каждый кайф и каждая ломка, все эти притоны, приходы и попытки суицида добавляли по трещине на каменное сердце Морана.       – И? – спрашивает Себастьян, злясь на сухость в пережатом спазмом горле. Руки Мориарти по-прежнему лежат на его плечах, отчего сбоит пульс.       – Вопрос в том, – тянет Джим как-то почти по-человечески, – хочу ли я тебя ломать.       – Сообщи, какое решение примешь, ладно? – зло кривляется Моран и тянется налить себе виски, чтобы только ускользнуть от проклятых ладоней, которые так хочется поцеловать.       – Скажи мне кое-что, мой лучший снайпер, – прорезает тишину голос Джима спустя почти минуту. – Что было не так на суде?       – Что? – запнувшись, спрашивает Моран и, сделав большой глоток виски, отставляет стакан на подлокотник кресла.       – Ты слышал мой вопрос, – ровный тон голоса Джима пускает разряд электричества в каждый палец.       – Не знаю, – жмет плечами Себастьян.       – Знаешь! – вдруг срывается на крик Мориарти.       – Я не понимаю, – медленно, как-то примирительно произносит Себастьян и поворачивается к Джиму.       – Что было не так на суде?! – орет он, слетая с катушек. – Что было не так? Ты должен был заметить!       – Чего ты от меня хочешь? – Моран поднимается, пользуясь нечестным преимуществом возможности смотреть на Джима сверху вниз. Хотя бы в физическом смысле.       – Себ, – Мориарти снова переходит на шепот, делает к Морану шаг, но тут же отклоняется назад. – Себ, ты ведь смотрел во все глаза. Ты умеешь видеть больше, чем обычные люди. Скажи же мне, что увидел ошибку.       – Я не знаю, – на грани слышимости признается Моран, отчаянно желая схватить чертов стакан и бросить Джиму в голову. – Я изъел себе мозг попыткой выяснить, что меня зацепило, но я не знаю. Может быть, тебе стоит спросить всезнающего Холмса?       – Холмс заметил, но не придал этому значения. Даже гениальный мозг не может удержать все. Когда Холмс подавал мне чай, его руки рассказали мне, что он видел. Просто его сознание было слишком занято, чтобы понять. Но ты-то, детка. Ты знаешь меня куда лучше.       – Как и Холмс, я не люблю загадки.       Моран устало опускается в кресло и залпом допивает виски. Джим молчит какое-то время, потом снова становится у Себастьяна за спиной и просит:       – Дай мне закурить.       Моран механически вынимает из пачки, валяющейся на столе, одну сигарету и вместе с зажигалкой подает Мориарти правой рукой через левое плечо.       – Твои руки знают, – говорит Джим, беря сигарету, но не спеша прикуривать.       – Что ты левша? – раздраженно фыркает Моран. – Конечно, знают. Это фактор, который мне нужно учитывать, когда идет перестрелка.       – И?       Моран вдруг ощущает себя так, будто в него попала молния. Кусочки картинки соединяются, обнаруживая красивый узор там, где были неясные каракули. Себастьян медленно поворачивается к Джиму.       – Почему пачка жвачки во время суда лежала у тебя в правом кармане? – спрашивает он. – Ты все делаешь левой рукой. Все, что тебе нужно, всегда держишь с левой стороны. Но девица точно доставала резинку у тебя из правого кармана.       – Умница, детка, – широко улыбаясь, говорит Мориарти и возвращает Себастьяну сигарету.       – Почему? – переспрашивает Моран.       – Я не собирался объяснять тебе, – отмахивается Джим. – Я хотел, чтобы ты запомнил, где мы споткнулись.       – Зачем? – не унимается растревоженный Моран.       – Всему свое время, – Мориарти отходит к окну, безмолвно намекая, что Себастьяну пора уходить. Тот набрасывает куртку и почти успевает выйти из комнаты, когда в спину ему ударяет: – Мне нужны четыре надежных снайпера. Посоветуй кого-нибудь.       – «Четыре» – это «Моран и еще четыре» или «включая Морана, четыре»?       – Это «Четыре без Морана», – холодно произносит Мориарти.       – Не понял.       – Это задание не для тебя.       – Я не вхожу в категорию «надежных снайперов»?       Джим прижимается лбом к стеклу и его слова остаются запотевшим облачком на гладкой поверхности:       – Предпочитаю убрать то, что одна моя неглупая знакомая называет эмоциональным контекстом.       Моран хочет что-то сказать, но смотрит на поникшие плечи Мориарти и почему-то не может вымолвить ни слова. Кровь гулко стучит у него в ушах, хочется бежать, выбраться из квартиры, если уж не дано покинуть клетку.       – Я найду людей, – на грани слышимости говорит Моран и выходит, не дождавшись даже кивка от Мориарти.       От решетки до решетки у него есть несколько нешироких шагов. За толстыми прутьями пестрит и кружится недоступный мир, опаляющий своим запретным дыханием душу уставшего Себастьяна. Интересно, а если бы дверь распахнулась, он бы убежал? Или стал бы молить не прогонять его, по-кошачьи ласкаясь к решетке?