Purple guy. Начало

      Когда я открыл глаза, на первый взгляд ничего не изменилось. Даже врач находился в палате, стоял недалеко и просматривал какие-то бумаги. Чувство дежавю резко всколыхнулось в сознании и я негромко спросил:        — Где брат? Как он?        Доктор поднял взгляд и спокойно, не меняя выражения лица, ответил:        — В палате реанимации, на этом же этаже. Хочешь его увидеть?        — А можно?        Я резко сел, но накатила слабость и резво вскочить не вышло. Кажется, в глазах врача промелькнуло сочувствие… или сожаление? Но помогать подняться эскулап не стал, за что я благодарен — я не инвалид послеоперационный, подумаешь, поспал… Хотя тут же выскочил следующий вопрос.       — Что со мной было? Зачем уколы?       Отложив на тумбочку папку с кучей бумаг, врач ответил, немного помедлив.        — Твой отец попросил, чтобы ты мог подольше, хм… отдохнуть.        — Отдохнуть? Но разве врачи не…        — Нет. Это не нанесло вреда здоровью. Это частная клиника, здесь делают так, как решил тот, кто платит. Я имею в виду, для достижения необходимого результата. Еще один момент… Я должен сообщить отцу, что ты проснулся. Он отказался и даже запретил сопровождение психолога, но ничего не говорил, что нельзя проводить тебя к брату. Ему придется побыть в интенсивной терапии примерно пару недель, как минимум, после травмы и операции. Ваш отец привез вещи, но они, разумеется, в приготовленной для него палате. Проносить с собой в реанимацию ничего нельзя.        В голове роилась куча вопросов. Я медленно встал и решился спросить.       — Совсем ничего нельзя проносить? Но почему, я в фильмах видел, что приносят вещи, и всякое такое… И всю семью пускают.       Уже стоящий у двери доктор обернулся.       — Да, такое бывает. Можно приходить всем, и любые вещи. Если по состоянию понятно, что надежды нет и оно стабильно тяжелое. Когда больной умирает. Ты в саму палату не войдешь, но увидеть брата сможешь.        Пока мы шли к толстой металлической двери в торце коридора, медик рассказывал о состоянии Кевина и перспективах. Да, брат скорее всего будет жить. Ему поставили металлическую пластину вместо поврежденной части… ну, черепной коробки. Скорее всего, в ближайшие дни придет в сознание. Неизвестно, восстановится ли речь, но есть шанс, что сможет говорить. С памятью будут проблемы, как и с тем, чтобы научиться чему-либо новому.       Пока я обдумывал все, что узнал, мы дошли. Врач махнул рукой, делая знак подождать, а сам скрылся за тяжелыми створками, из-за которых доносилось еле слышное гудение. Не прошло и минуты, как дверь открылась и разрешили заходить. Я оказался в небольшом помещении, разделенном стеклянной перегородкой с отдельной дверью для входа. За перегородкой на высокой кровати на колесах лежал, подключенный к капельницам и какому-то тихо попискивающему аппарату, Кевин. Верхняя часть головы накрыта чем-то белым, глаза закрыты. Лежащая на теле легкая простыня неритмично вздымалась. Ритм дыхания отличался от обычного, как медленные вздохи во сне. Казалось, он немного замирает и раздумывает, стоит ли дышать дальше. Пока я смотрел на это, аппарат внезапно запищал раз, другой, а потом еще и еще, но не так, как раньше, а намного громче. За стеклянной преградой оказалась фигура женщины в медицинской униформе, а меня сопровождающий вывел в коридор, несмотря на желание остаться.        — Что это было? Он умирает?! Вы же сказали, что…        — Да, состояние стабильно, но периодически, обычно ночью, как и сейчас, возникают приступы аритмии и кратковременная остановка дыхания. При этом были судорожные приступы. Сейчас сделать энцефалограмму неразумно и опасно, поэтому приходится действовать вслепую, снимая приступы.        Доктор наконец-то посмотрел на меня, сообразив, что для подростка не стоило сразу выкладывать столько медицинских терминов. В тот момент я понял одно, что иногда у Кевина припадки, вроде того. И обычно ночью, и не в первый раз…        — Постойте, а сколько сейчас времени?       Я даже схватил врача за рукав, заодно зацепившись взглядом за бейджик — нейрохирург Майкл Робертсон — теперь буду знать имя. Мистер Робертсон глубоко вздохнул, глянул на часы на запястье и ответил.        — Почти шесть утра. Я должен отвести тебя в палату и сообщить отцу, что ты проснулся. В школу, конечно, пока не пойдешь, но может ему надо по делам, все-таки понедельник.       Как понедельник?! Я что, провалялся тут столько времени? Это настолько выбило меня из колеи, что я молча проследовал в палату и устало плюхнулся на кровать. Когда чуть позже зашла неразговорчивая деловитая медсестра, меня без лишних церемоний перепроводили в большой пустой холл, даже не переодев из больничного. В холле отца не было, но была заплаканная Элейн, все порывавшаяся обнять, но при этом озирающаяся по сторонам, как будто делала что-то незаконное. Набросив на плечи плед, она отвела меня в машину, припаркованную прямо у дверей клиники.        Пока мы добирались домой из сбивчивых речей стало ясно — отец всеми силами старается замять проишествие. Родителям гостей выплачены солидные суммы, в том числе для вывоза детей на отдых и психологической реабилитации. Моральный ущерб и все такое. Персонал пиццерии получил крупные авансы, а парень, что был аниматором, уволен, но с нехилой выплатой, плюс ему оплачен переезд в другой штат. В воскресенье было торжественное открытие, ничем не омраченное, кроме того, что бедняга Фредбер не учавствовал в нем, мишка убран подальше. Меня велено отвезти домой, где я и должен оставаться. Запрещено покидать дом, отвечать на телефонные звонки и так далее. Очень смущенно Элейн призналась, что по услышанным обрывкам разговоров отца по телефону, поняла, что наши документы из школы отец заберет, так как по его словам меня и брата увезли в долгую поездку по миру, в целях образования и бла-бла-бла, а потому оформят на домашнее обучение. Да, в таком небольшом городке, действительно, многое решалось деньгами… Похоже, что старик спустил на это почти все накопления, а уж он знал толк в том, чтобы зарабатывать и откладывать средства на счет. Дома я быстро пробрался в комнату и заперся, отвергая предложения расстроеной экономки спуститься поесть и не запирать дверь. Больничные шмотки, переодевшись в старый спортивный костюм, выбросил в запале в окно, впрочем через минуту пожалел об этом — на задней лужайке возвышались облупленные корова и К°, а ветер как раз отнес нелепую хлопковую ночнушку на завязках на морду енота. Вид этих раздолбанных фигур с висевшей белесой тряпкой вызывал еще большее чувство вины.        Вероятно, я очень долго проторчал на подоконнике, глядя в окно. Уже стемнело, когда дверь скрипнула и отворилась. Неудивительно, я запер не на защелку, а на замок, а ключ у отца был. Я не оборачивался к нему — хватило отражения в стекле. Старик с виду сдал, но это я замечал некоторую неухоженность всегда идеальной прически, рубашку, которую он никогда с костюмом не носил. И голос — он словно неживой, без капли чувств и эмоций, монотонный и резкий. Спустя пять минут я уяснил, что теперь буду не покидать дом, но при этом учиться обязательно, все задания на день не позднее ужина должны быть на столике в холле внизу, в следующем году я во время школьных зимних каникул отправлюсь в Луизиану, в частную закрытую школу. Короче, по тому, что я услышал, понятно, что это не школа, а исправительное заведение. Но частное и с довольно высокой оплатой, потому и образование я получу, и другое будет — возможности для спорта, досуга, интернет. Но — под контролем. Та же переписка. Домой только на лето. И тут ждал шок. Я ожидал всего — что отец перепишет наследство на брата, или на его опекунов, так как вряд ли он восстановится полностью — и, разумеется, продаст пиццерию, забыв Фазбера, как ночной кошмар. Но нет… Отец собирался продать основной бизнес. Для обеспечения лечения и так далее Кевину на долгие годы, плюс оплата вперед моей «персональной тюрьмы», сперва дома, а потом в Луизиане. По его словам, на жизнь хватит доходов с «заведения Фредди Фазбера». И я не смогу отвязаться от наследства и впредь — приезжая домой на каникулы, я обязан отрабатывать в пиццерии подработку. Как и минимум пять лет после окончания школы, и решение не обсуждается.        Я не стал спорить, спрашивать и вообще не проронил ни звука. Все время, пока отец говорил, я следил за отражением. Когда старик договорил, вышел и закрыл дверь, я опять уловил в «портрете» в раме окна неправильность. Что-то не так, но блеклость отраженных красок, расплывчатость контуров, монотонный голос, как эхо звучащий теперь в памяти, не давали сосредоточиться и уловить. Эти попытки догнать в мыслях непонятно, что, быстро надоели и я подошел к шкафу, распахивая створку с зеркалом на дверце. Внимательно рассмотрев отражение, я внезапно почувствовал, как ноги ослабели и тихонько сполз по стене, продолжая смотреть. Из глубины стекла так же ошалело смотрел похудевший и побледневший подросток, на лбу которого выбивалась из взлохмаченной челки жесткая седая прядь.