В первый раз

Я сижу на последнем уроке и считаю минуты. Конечно же не для того, чтобы побыстрее оказаться дома. Дело в другом — я ожидаю, когда меня оставят после уроков, и я перестану бояться, что со мной что-то произойдёт в школе. На меня со всех сторон поглядывают ученики — эти оценочные взгляды — они как-будто бы прикидывают, на что их фантазии хватит, окажись они со мной один на один? Как бы они поквитались со мной за королев класса? Самые жесткие — девочки, у парней фантазия попроще. Пока это лишь угрозы на переменах, толчки в коридорах и обливание моей одежды газировкой, которую они не допили со школьного завтрака. Но со дня на день они додумаются, что меня можно подкараулить после школы, и вот тогда насладятся всласть. Узнают из первых уст, почему же человек-зверь растерзал двух самых красивых, чутких и веселых девчонок и оставил неприметную, странную Кейси? Может быть, не все так гладко? «Говорят, что этот маньяк-извращенец не прочь позабавиться с молоденькими девочками, и именно те, кто не хотят выполнять его извращённые желания, и попадают в разряд „плохих и нечистивых дев“. Несомненно, Марша и Клэр достойно боролись за своё существование и не стали потакать садисту-извращенцу, потому что они чистые, свободные и смелые девушки, а вот Кейси — нет. Интересно что он заставлял ее делать? Наверняка ей понравилось». Мысль о том, что сегодня мне больше не стоит притворяться и придумывать какую-то гадость, чтобы остаться после уроков, приятно согревает мое тело. Сложно было вначале — первые две недели после того, как я вернулась в школу. Учителя считали, что мои выходки нужно прощать, потому что я перенесла шок и мне сейчас нелегко. Они в упор не замечали грубость с учителями, драку с одноклассницей и даже «по-неосторожности» разбитое стекло в кабинете химии. Надо сказать, что это был последний день моего помилования. На мое счастье. После этого — разговор с психологом и директором. Они сказали, что в последний раз простили меня. Сегодня, когда меня вызывали к доске по алгебре, я отказалась поднимать мел. Когда же эта стерва начала на меня орать, я тихо сказала ей: «сука». Сначала класс погрузился в тишину, затем парни заржали, девушки заорали как курицы. Учительница переспросила меня, что я сказала, я также тихо ответила: «ничего». В общем я выторговала себя наказаний на три недели. Этот ублюдок приказал мне сегодня прийти пораньше, вчера его любимая команда по бейсболу проиграла, сегодня он будет пересматривать матч, и хочет чтобы я «утешила» его обычным образом. Я неосознанно натягиваю рукава синей ветровки до кончиков ногтей, когда вспоминаю об этом. Как же это мерзко. Говорят, что человек может привыкнуть ко всему. Я каждый вечер думаю, что сегодня будет легче, лучше, не так унизительно и больно. Но как можно привыкнуть к регулярному надругательству над телом и личностью? Я чувствую себя застрявшей в болоте. Каждый вечер грязь наполняет мой рот, мои глаза щекочет море зловонной жижи. Но вот, утром мне везёт, и я нащупываю твёрдую ветку. Она вытягивает меня по пояс, дождь отмывает грязь с тела и наполняет моё тело живительной прохладой — все это для того, что вечером сломить меня пополам. Вечером ветка снова истлеет, и я почувствую себя в помоях по голову. И так каждый день на протяжении тринадцати лет.

***

Дверь открыта, и я на цыпочках прохожу из холла к лестнице на второй этаж, на котором находится моя комната. По дороге я улавливаю шум телевизора из гостиной — репортёр, крики болельщиков и стук мяча. Холл наполнен запахом пережаренного мяса и кислого пива. Значит, он все ещё смотрит свой дурацкий матч. Возможно, что все будет нормально — он не заметит моего прихода и уляжется спать. Как можно тише я поднимаюсь по ступенькам. Пройдя на второй этаж, я бесшумно снимаю черные кеды и на цыпочках крадусь в конец коридора, боясь разбудить старые деревянные половицы. Этому дому больше 50 лет, и примерно тридцать лет никто ничего не делал с полом, впрочем, ему это было явно не нужно. Коричневые доски, размером метр на двадцать сантиметров, потрескались по краям, но остальном они все такие же толстые и крепкие, как раньше. Сейчас таких больше не делают. — Кейси, подожди минуту, — спокойный голос Бена. Это приговор. Я останавливаюсь как вкопанная. Я знаю — у меня ещё есть шанс спастись, следует лишь побыстрее убраться в свою комнату, но страх приковывает меня к старому паркетному полу мертвой хваткой. Вместо того, чтобы сделать попытку побега, я медленно разворачиваюсь. Черная бейсболка, серая майка в пятнах кетчупа, пива и желтого сала — за последние два года, он прибавил еще десять килограмм. Три больших шага, и он пересекает границу, разделяющую нас. Привычным жестом он протягивает ко мне правую руку. Теперь я могу рассмотреть его красные от злости и алкоголя глаза. Вонь перегара чуть не сбивает меня с ног. Таким я его не видела очень давно. Если он выпивает больше трех банок Бадвайзера, то звереет. Крепкие клешни вцепляются в мою руку мертвой хваткой. Пути назад нет. Сопротивляться — значит злить его. Остаётся только ждать, чтобы это побыстрее закончилось. В голове на автомате проскальзывают привычные вопросы: «Быстро ли это закончится на этот раз? Что нужно будет вытерпеть? Смогу ли я прийти в себя, чтобы сделать хоть одно домашнее задание за вечер?» — Где ты была, маленькая шлюха? Опять гуляла с мальчиками? — он дергает меня за руку так сильно, что я слышу противный хруст. — У меня был плохой день, ты должна была прийти к ужину, чтобы успокоить меня! От этого слова я чувствую как слезам в глазах становится тесно, и они горячим дождём режут мои щёки. Это злит его, он хватает меня за ворот ветровки, я чувствую запах грязи и копченого мяса, которое он держал в руках не меньше минуты назад, прежде чем засунуть себе в рот. — Отвечай, когда я с тобой разговариваю! — орет он и толкает меня на пол. Не так сильно, я могу двигаться. На корточках я пячусь назад по коридору, его огромная фигура наступает на меня. Я все плачу и плачу от унижения. Осознание своей беспомощности рождает новые слёзы, он видит их, и мне становится жалко себя. Я плачу с двойной силой, прикрывая глаза, боясь посмотреть на него. Горло когтями раздирают рыдания, которые я пока сдерживаю, чтобы не перейти на детскую истерику — она разозлит его и он станет ещё беспощаднее. — Ты молчишь, что, стыдно? Если стыдно, значить есть за что! Я знаю, он тебя трахал? Отвечай, — рычит он мне в лицо. Не в силах вымолвить ни слова от обиды, и боясь, что движение языка повлечёт приступ рыданий, я просто отворачиваюсь. Он наклоняется и снова хватает меня за ворот ветровки. Холодные капли пота скатываются у меня по спине. — Малолетняя шлюха, ты видимо забыла, что такое благодарность, я забрал тебя на воспитание, спас тебя от приюта, от ужасного существования с чужими людьми, и вот твоя благодарность? Тебя трахал извращенец, и тебе это нравится! Шлюха! — он отталкивает меня, и я бьюсь головой об пол. Тупая боль обжигает затылок. Я чуть не захлебываюсь своими слезами, и у меня начинается приступ кашля. — Сейчас ты получишь все! Узнаешь, каким справедливым может быть дядя Бен! Ты заслужила это, детка. Я слышу звук расстёгивающейся металлической пряжки и хочу сдохнуть на месте. «Дядя, пожалуйста!» — хочу сказать я, но из горла вырывается лишь сдавленный хрип. Кашель не отпускает меня. Я слышу какой-то странный звук и открываю воспалённые от слез глаза. Все крутиться, все размыто. Дядя стоит с опущенными штанами. Моё зрение нечетко, но я вдруг замечаю темную фигуру позади него. Я пытаюсь сказать Бену, чтобы он оглянулся, но в моей глотке взрывается новый приступ кашля. — Сейчас ты все получишь, — ухмыляется он влажными губами. Темная фигура выходит на колючий желтый свет, и я вижу, как поблескивают очки на тонком носе. Кашель рвёт мне грудь, у меня кружится голова, и я встаю на колени, упираюсь на пол руками и стараюсь ползти. Слышу взрыв хохота: — Я всегда знал, что тебе нравится в такой позе — взрывается он с новой силой. Эти слова бьют меня под дых, моя левая рука поджимается, и я чудом не падаю лицом на твердый пол. Поймав равновесие, я пытаюсь проползти ещё немного, но его нога безжалостно пинает меня, и я падаю, все же ударяясь лицом об пол. — Стой на месте, когда с тобой разговаривают старшие, — зло вопит он. Следом за этой фразой я оборачиваюсь и вижу разъяренную красную физиономию дяди, приближающуюся ко мне. Я слышу странные звуки, смотрю за спину Бена и вижу, как темная фигура трижды стучит ногой по полу, дерево прогибается, и незнакомец с треском выдирает половицу из её насиженного места. Дядя отстраняется, пока пробуя понять, не мерещиться ли ему этот стук. — Кхм. Я не помешаю? — точный, до боли знакомый голос впивается мне в уши. Я в бессилии моргаю, пытаясь прочистить зрение, и, наконец, все становится немного более чётким. Дядя поворачивается на голос, и точным движением коричневая половица падает Бену на макушку, его ноги подкашиваются, и он с грохотом приземляется на пол. Теперь я могу видеть лишь его ботинки. Я пытаюсь встать — не знаю для чего — чтобы помочь дяде, или убежать, или просто быть уверенной в том, что я в состоянии стоять на ногах. Поясница и левая ягодица заходиться в болевой судороге, я цепляюсь за стену и медленно встаю. — Что за черт? — кряхтит Бен. До сих пор из-за опьянения он не в состоянии был понять, что с ним происходит. Черная фигура свисает над его массивной тушей, затем отходит на два шага назад, заносит половицу, и приземляет её со всей силы в точности на горло дяде Бену. Ужасающие звуки ломающихся костей и струи крови, текущие по полу, заполняют мою голову. Последний хрип дяди Бена. Я отворачиваюсь, стараюсь хвататься за стену и пытаюсь переставлять ноги, надеясь скрыться в своей комнате от нового врага. Но точные уверенные шаги настигают меня, я слышу их в метре от себя, чувствую взгляд зверя, который прожигает мне голову. Властная рука ложится мне на плечо и разворачивает к себе. Черная оправа, строгий взгляд из-под очков. Наши взгляды встречаются на одно мгновение. — Извини, я вынужден это сделать, — спокойно чеканит он. Я успеваю заметить в его руках белую маску, точным движением он натягивает её на себя со скоростью доли секунды. Едкий газ из баллончика заполняет мои легкие и я чувствую, как ноги подкашиваются. Разум покидает меня за мгновение. Последнее что я запоминаю — как сильные руки подхватывают меня на лету, уберегая от падения.

***

Дверь открывается. А внутри у меня все проваливается куда-то вниз. Глаза увлажняются от страха, я просто тупо сижу и наблюдаю за его действиями. Как и обычно, перед собой он заносит стул, только затем распрямляется, чтобы обойти его, протереть желтой тряпочкой, и сесть напротив моей кровати. Тонкий нос, строгие брови. Холодный непроницаемый взгляд, заставляющий внутренности любого превратиться в лёд, изучает комнату на предмет загрязнения, как будто меня здесь нет. Чёрная простая рубашка облегает массивные плечи, оправа очков блестит в желтой лампочке за доллар, он скрещивает руки на груди и переводит взгляд на меня. — Итак, мы снова встретились, — криво улыбается он.