В первый раз

Ледяным взглядом он осматривает меня с головы до ног. Я хватаю конец покрывала и натягиваю его до подбородка. Меньше всего на свете мне хочется сейчас раздеваться перед ним. Он понимает и усмехается: — У тебя что-нибудь болит? — Да, — киваю я. Он тяжело вздыхает, и чуть раздраженно продолжает: — Что? — Голова, — шепчу я. Он спокойно встает со стула, забирает его, и скрывается за металлической дверью. Я слышу два щелчка замка. Железная дверь, два замка. В прошлый раз все было проще. Через несколько мгновений дверь снова открывается, в его руках серебряный поднос, который он осторожно оставляет у меня на тумбочке. Затем возвращается в коридор, забирает стул, и снова раскладывает его. Только теперь в его руках желтая тряпочка. Я уже видела ее раньше. На серебряном подносе красуется бокал для вина, в котором налита вода, рядом две маленькие белые капсулы. Края подноса отделаны ветвистым рисунком. — Это обезболивающее, — невозмутимым голосом объясняет он. Вполне возможно, что в другой ситуации я бы отказалась пить незнакомые таблетки, да еще и от такого доктора, но моя голова, кажется, сейчас взорвется от горячей боли. Я беру в рот две гладкие капсулы и проглатываю, запивая водой. — Патрисия сказала что я должен извиниться за прошлое поведение, мы… — он поправляет очки и ненадолго останавливается, подбирая слова, — мы не знали, что ты чистая. Не знали, что тебе пришлось пережить. Он многозначительно смотрит на меня, ожидая какой-то реакции, но я не понимаю, что ему нужно и только молчу. — В твоей голове сейчас крутиться два вопроса: как ты сюда попала и зачем ты здесь? — констатировал он. — Мы посовещались все вместе, и решили искупить свою вину. Избавить тебя от страданий. Мы убили твоего дядюшку, чтобы восстановить справедливость. — Деннис немного подаётся вперёд, и его глаза загораются нехорошим огнем. — Он не переживал в своей жизни испытаний, он тоже грязный… Он заслуживал нечто более жестокое, чем я с ним сделал. — В моей голове слышится последний хрип моего дядюшки. И звук ломающегося шейного хряща. — Мы должны были избавить тебя от такого бремени. В своё время Кевину, никто не давал такой возможности, и смотри, что теперь стало. — Он улыбнулся уголками губ. — Спасибо, — тупо говорю я. — Как ты понимаешь, кроме благородной цели, у нас было еще кое-что. Мы долго совещались насчет тебя. И решили, что ты подходишь на роль как нельзя лучше. — На роль кого? — не выдерживаю я. — Мы предлагаем тебе помогать нам. В твои обязанности будет входить самая малость. Здесь слишком много комнат, мы решили, что когда Зверю потребуется ужин, мы будем селить девушек в разные помещения. Для безопасности. Патрисия говорит что нет ничего опаснее женских заговоров, — он снова поправляет очки на носу точным движением. — Ты будешь помогать убирать следы, — при этих словах он немного морщиться, мысль о любой грязи заставляет его нервничать. — Иногда нам нужна будет помощь чтобы перенести объедки. Я вспоминаю растерзанные тела Марши и Клэр, и все во мне холодеет от страха. Он сидит и нервно теребит желтую тряпку. — Это все? — Нет, не совсем. — Он хмуро смотрит на меня. — Мы должны приносить только избранную пищу для Зверя. Нечестивых дев, не знающих, что значит страдание и боль мы очищаем, помогаем им. У нас благая цель.Ты будешь удостоена чести помочь сделать мир лучше. Очистить его от гноя и ран избалованных детей, которые ничего не понимают, — его кулаки медленно сжимаются, и он немного прищуривается, — которые презирают таких как мы. Которые не дают нам развиваться, даже по прошествию времени, так как они чувствуют наш запах, запах страдальцев, запах чистоты, и он отвратителен им. Теперь они не бьют нас физически. Они затаптывают нас в грязь, чтобы уничтожить наш след, — его холодные глаза прожигают во мне дыру. Что-то внутри меня соглашается с ним. — Но кроме Зверя, которому мы обязаны служить, существуют и другие личности. — Я не понимаю, и ожидаю его объяснений. — Ты нужна мне. Он прожигает меня взглядом. Все внутри меня застывает. Это звучит одновременно так страшно и откровенно, что я опускаю глаза. — Патрисия сказала, что ты можешь избавить меня от некоторых ненужных страданий… Я поднимаю взгляд. — Ничего необычного, грязного. Ты просто можешь иногда танцевать для меня… Всего лишь танцевать, ничего более, — он поднимает правую руку, как бы произнося клятву, — не волнуйся, я не буду просить тебя сделать это сейчас, сейчас ты еще ранена, покороблена… — он снова морщиться. — Наше главное условие: ты будешь слушаться нас беспрекословно. Любое отступление от правил будет означать твой уход из нашей… — он смотрит в пол, — семьи. Теперь мы твоя опора до твоего совершеннолетия. Мы обещаем, что будем заботиться о тебе, как следует. Эта комната тебе не подходит, я уговорю других, и мы вскоре покинем этот городок. Оставаться здесь небезопасно. Тем не менее, я повторяю еще раз, держать тебя насильно мы не хотим. Мы знаем, что ты не рассказала о наших приметах, и мы очень благодарны тебе за это. Мы доверяем только тебе. У тебя есть выбор — мы можем уехать без тебя, и ты отправишься в детский дом, — его голос становится холодным. Я сглатываю соленые слезы. — Поверь, то что было у тебя… дома, — он кривит рот, — покажется тебе сущим раем по сравнению с детским домом. Ты ведь знаешь, кто там работает, не так ли? — Он поправляет очки, и всматривается в моё лицо, ожидая моего осознания от мысли, что происходит в детдомах. — Либо сумасшедшие фанатики, либо такие, как твой дядюшка, — он ухмыляется. Похоже ему доставляет удовольствие то, что он перечеркивает все пути выбора, и я вынуждена попасться в его ловушку. — У тебя нет выбора, — заключает он. Рыдания сдавливают моё горло. — У меня есть время подумать? — замираю я от собственной смелости. — Да, до вечера. Он быстро встаёт со стула, протирает руки тряпкой и подходит к двери. Перед тем, как закрыть её, он оборачивается: — Мы очень хотим, чтобы ты помогала нам, — его голос становится непривычно мягким. — Ты очень понравилась Хедвигу. Ему надо с кем-то играть. А Патрисия — она хочет завести себе леди для разговоров. Пожалуйста, соглашайся. Пойми, ты лишишь мир ненужных жертв, если согласишься быть с нами, — его взгляд — смесь беспощадности и мольбы. Как только дверь закрывается, я топлю своё лицо в подушке и захожусь рыданиями. Я снова одна, снова жертва, только теперь меня заставляют быть и охотником. Путь снова закрыт.