В первый раз

— Привет, милая, я тебе кое-что принесла, — слышу я знакомый голос. Я открываю глаза и смотрю направо. В комнату входит Патрисия, на ней синяя атласная рубашка и чёрные брюки. Несмотря на это, я легко смогла отличить её от Денниса, даже если бы не услышала ее голос. Осанка, приподнятая голова и мягкие, спокойные движения, в которых скользит грация и достоинство. — Деннис сказал, что вчера тебе было очень плохо, и ты упала в обморок. — Только после этих слов, я замечаю, что на мне одеяло, а кровать застлана идеально чистым и выглаженным кремовым бельем. На подушке рядом со мной лежит ветка с белыми цветами. Кремовый цвет белья прекрасно дополняет композицию зеленого стебля, и белых, все еще свежих цветов. Также я замечаю, что одета в серую футболку. Мне становится не по себе от пришедшей в голову мысли, и я пытаюсь понять, успел ли Деннис что-либо сделать со мной. Патрисия замечает мой взволнованный взгляд: — О, не волнуйся, милая, Деннис никогда не станет делать ничего такого, с леди без сознания. Угощайся, — она ставит поднос с завтраком мне на колени. Я облегченно вздыхаю и чувствую себя так, будто бы приняла холодный бодрящий душ. На подносе стоит прозрачный стакан с ручкой, в нем тёмный дымящийся отвар, пахнущий травами. — Это зверобой и корица, снимает воспаление и дарит бодрость, — подмигивает Патрисия. Белая тарелка — на ней вафли, кусочек масла, медовый соус и пара синих ягод, покрытых инеем. Голубика, я часто видела её в супермаркете, но никогда не пробовала. Обычно дядя не покупает фрукты и ягоды. Исключения составляют летние радости — вареная кукуруза в сентябре и августе, — арбуз после похмелья. В мои тринадцать лет он покупал бананы, только для меня. Усаживал меня за стол и заставлял есть их по три штуки — один за другим, наблюдая за мной. При этих воспоминаниях мне хочется помыться и заснуть беспробудным сном, чтоб память об этих событиях растворилась в тупом, тяжелом сне. — Для выздоровления тебе понадобятся две вещи: глюкоза и божественная помощь, — шепчет Патрисия, протягивая мне ложку. — Ешь быстрее, милая, организм во время болезни чувствует себя бодрым только в первые часы после сна, а нам нужно успеть на утреннюю службу. От удивления я не могу сказать ни слова и быстро отвожу взгляд, разрезая вафли на маленькие кусочки ложкой. Последний раз я была в церкви на похоронах своего отца. Почему-то мне становится тошно от идеи того, что кроме физического и психологического насилия, надо мной теперь будет совершаться еще и духовное. Я не могу возразить ей, потому что несмотря на её добрый взгляд я понимаю, насколько важна для неё религия, и её хорошее отношение может измениться в любую секунду, если я не послушаюсь. Пока что Патрисия — единственная личность, являющаяся моим союзником, и я не могу ей отказать. — Мне не терпится сходить в церковь. Знаешь, говорят, что город можно узнать по прихожанам, — Патрисия осторожно садится на краешек кровати позади меня, и легко проводит рукой по моим волосам. Затем она осторожно запускает свою руку мне в волосы и проводит ей от корней до кончиков, расчесывая локоны пальцами. От этих прикосновений мне становится не по себе, и я нервно вздрагиваю. Мне неприятно то, что я испытываю удовольствие от этих легких, осторожных прикосновений. Патрисия, словно не замечая, забирает следующую прядь с моего лица и перебрасывает на другую сторону. Легкие мурашки пробегают от моих лопаток до ключиц, и мое дыхание замирает. Я хочу, чтобы это продолжалось как можно дольше, и не понимаю, отчего мое тело так охотно отвечает на все эти действия. Возможно это от того, что я перестаю чувствовать опасность к этому человеку? Или все дело в том, что меня еще никогда прежде так не касались? Ее пальцы задевают край моего правого уха, и что-то внутри моего живота судорожно сжимается. Я с наслаждением прикрываю глаза. А я и не знала, что мне могут понравится такие прикосновения. Теперь я понимаю, почему люди тратят деньги на такого рода удовольствия, проводя в массажных кабинетах по много часов. Когда коса готова, я с разочарованием выдыхаю и открываю глаза. — Правда приятно? На голове человека располагается колоссальное количество нервных окончаний, — тихо говорит она и встаёт с постели. — Воскресное платье ты найдёшь в шкафу — я посоветовалась с Барри на это счет, потому что никогда не выбирала ни для кого одежду и плохо разбираюсь в размерах. — Спасибо, — шепчу я. Она останавливается у двери и оборачивается, глядя на меня. В её глазах пляшут огоньки, словно у нашкодившей школьницы. — Я обязательно скажу Деннису, что тебе это нравится. — Нет, Патрисия не надо, — я не успеваю договорить, как дверь закрывается. Кровь приливает к лицу. Почему мне так стыдно? Я понимаю лишь одно — меньше всего на свете я хочу, чтобы Деннис узнал, где и как мне приятно. Все еще на слабых ногах я иду к шкафу и открываю его. На единственной вешалке висит черное платье с белым воротником. Такие платья я часто видела на девушках, имеющих репутацию стильных и модных. Я беру его в руки — оно приятное на ощупь, кажется, синтетика пополам с шерстью. Спустившись в холл, я обнаруживаю, что почти все вещи все ещё закрыты белыми простынями, а несколько коробок все ещё болтаются под ногами. Удивительно то, что шкафы, встроенные в стену полукругом, почти полностью заполнены книгами. Меня это радует — их достаточно много для того, чтобы не сойти с ума от гнетущего одиночества, витающего в этом доме, подкрепляющегося осенней меланхолией. Выйдя на улицу, я заметила стоящий у крыльца чёрный Cadillac, заменивший собой убогий фургон, похожий на тот, в котором обычно работают грузчики, по ночам паркующиеся у парков в надежде поймать какую-нибудь девушку, решившую привести своё тело и дух в порядок на пробежке. — Нравится? — игриво спрашивает вмиг оказавшияся рядом Патрисия. — Да, — медлю я. — Это... наша машина? — Я удивляюсь тому, как легко произношу слово «наша». — Да. Не мой типаж, но её купил Деннис. Ему нравится все чёрное. Мы садимся в машину. Остаётся надеяться, что это деньги Кевина, а не кредит, или еще хуже — его новая личность, обворовывающая богатые дома и банки. — Она немного поддержана, но это ничего, — читает мои мысли Патрисия и заводит двигатель. — Спасибо за прекрасный завтрак, давно не ела вафель, — перевожу я тему. — Пожалуйста, мне нравится готовить для тебя, — она манерно прикрывает глаза, и мы выезжаем. — Кстати, ты прекрасно выглядишь. Церковь находится примерно в 10 минутах от дома. Самая обыкновенная коричневая постройка с неприметным каменным крестом наверху и широкими открытыми дверьми, в которые, пройдя по мраморным ступеням, окружёнными все ещё зелёными кустарниками, толпой входят люди. Справа от церкви — маленькое кладбище, посреди которого возвышается мраморная статуя крылатого ангела. Мы с Патрисией припарковываем машину и входим в церковь. Повсюду слышится приятный воскресный разговор знакомых друг с другом людей и тихий звон колокола. Мы садимся на восьмую скамейку у прохода. Рядом с первой скамьей стоит полноватый священник, разговаривающий с прихожанами. Ему примерно за сорок. Я чувствую, как по нам скользят взгляды людей. Мы — новые лица, и люди присматриваются к нам. Некоторые шушукаются. Я понимаю, что если мы будем продолжать вести себя как простые знакомые, это вызовет подозрение. Я собираюсь с силами и делаю первый шаг — приобнимаю Патрисию и кладу голову на её мягкое плечо, покрытое нежным атласом… — Давай возьмём Библию, — киваю я на выемку, прикреплённую к передней скамейке, в которой лежат книги. — Думаю, мы вызываем подозрение. Попытайся вести себя более мужественно, — шепчу я ей на ухо. Она лишь кивает, её брови сурово сходятся на переносице, взгляд становится более серьёзным, а плечи немного ссутуливаются. Так-то лучше. Уверенными движениями Патрисия протягивает руку и достаёт Библию. Мы открываем её вместе, делая вид, что заинтересованы в чтении, но на самом деле наши глаза бегают по одной и той же строчке. — Ты когда-нибудь попадала в такие ситуации? — Нет, всем уже давным давно все равно, как ведёт себя мужчина. Он может разговаривать как гей, одеваться в крутую одежду, или наоборот, — пожимает она плечами. — Не в этот раз, когда ты рядом со своей дочерью. Ты точно справишься, может, стоит позвать Денниса? — Ну уж нет, я пришла послушать святого отца, — кивает она на священника, который наконец-то подходит к алтарю, — а Деннис злюка, ему это не нравится, он не сможет передать мне всего чуда проповеди. В церкви воцаряется молчание. Мне не привычно трогать чужое тело, мне все время хочется отдернуть руку от Патрисии. Даже когда у меня были подруги, мне всегда было неловко, когда они прикасались ко мне по-дружески. С самого раннего детства я привыкла к тому, что прикосновение к моему телу — это намёк на сексуальное продолжение, и от этого мне на миг становится мерзко. — Здравствуйте. Сегодня я хотел бы прочитать вам проповедь о страдании, — начинает священник. — Очень часто ко мне подходят после проповеди и спрашивают: «Почему на нашу долю выпало такое страдание? Почему Бог допускает это? Почему несмотря на то, что я примерный и послушный христианин, в моей жизни происходят несчастья?». Я хотел бы остановиться подробнее на этом моменте, — он глубоко вдыхает, готовясь к долгой тираде. — Человек, в силу своей природы, судит все поступки Бога по своим собственным меркам. По меркам общепринятых норм и обычаев общества, в силу своего невежества и ограниченности сознания он не может понять всех поступков Бога. Словно глупые дети, мы пытаемся понять поступки наших родителей, которые не разрешают нам есть сладкое, наказывают нас "ни за что", и не разрешают смотреть телевизор... По рядам проходит еле-заметный смех. — Но Бог мудр, и он никогда не посылает нам страдания просто так. Он, как мудрый отец, видит исключительность и уникальность каждого человека, и он ведёт нас, своих детей на свой путь, на путь истины, на путь избранности. Страдания — не есть боль, страдания есть награда. И Бог дарит страдания только тем, кто имеет необыкновенное сердце и волю, способную выдержать страдания. Он считает вас достойным принять то, что другим он не показывает. Он видит потенциал именно в вас. Он приводит человека на сторону того, что не доступно другим смертным, он специально выбирает людей исключительного духа, потому что он видит в нас не просто кости, покрытые плотью, но душу, которая может явиться на свет. И если он выбрал вас, то только потому, что он хочет подарить вам возможность возродится по- новому и передумать ключевые моменты в жизни. Взамен страданий, мы всегда получаем свободу, мы получаем божественный свет и обретаем себя истинными. Я чувствую, как что-то капает мне на щеку и смотрю вверх. Из глаз Патрисии текут слезы, а на губах застыла улыбка благолепия. Проповедь будто специально была послана для неё. А может, и для меня тоже? Я оглядываюсь по сторонам. Все взгляды устремлены на священника. Улыбки озарения и благодарности, жаждущие увидеть свет, который даст им сил прожить ещё одну неделю. Вдохновение, которое заставит их совершать меньше грехов, чем обычно. Я замечаю, что несмотря на то, что люди здесь одеты проще, чем в нашем прошлом городе, на лицах читается бесхитростность. Все же этот город явно не такой большой, как наш. От моих размышлений меня отвлекает чей-то взгляд, устремлённый на меня уже почти минуту. Это парень, который тоже сидит справа у прохода, только на второй скамейке. Он то и дело оборачивается и смотрит на меня. Когда наконец наши взгляды встречаются, он искренне улыбается. Его каштановые волосы вьются волнами и слегка неряшливо уложены на левый бок. Тонкие губы, большие карие глаза и прямые брови — его лицо очень приятное, похожее на лицо по-настоящему хорошего парня. Который будет ходить в церковь каждое воскресенье, играть в футбол по субботам, гладить волосы своей девушки — будущей жены, — лежащую у него на коленях в полнолуние, сидя на крыше под покровом ночи, и с удовольствием выбирать пинетки для первенца. Словно разряд тока проходит через моё тело. Я опускаю взгляд и сильнее прижимаюсь к Патрисии. Она с любовью смотрит на меня и обнимает за плечи. Остаток проповеди, я не смотрю в его сторону и мечтаю, чтоб мы поскорее оказались дома. Под конец мы все встаём с облагородившимися осанками, представляя, что теперь мы очистились и изменились в светлую сторону, и запеваем молитву. Когда все заканчивается, я тороплю Патрисию к выходу — не хочу проходить мимо темноволосого парня. Мне кажется, будто у таких, как он имеется животный глаз на выявление семейных проблем у девушек. Мы проходим к выходу, и мой взгляд падает на мраморного ангела. Но на полпути к машине нас останавливает какая-то женщина с пышными блондинистыми волосами и очень представительным на вид мужчиной. Наверняка, она пишет для местной газеты, а он работает в управлении или что-то вроде этого. — Извините, это не вы купили дом Николсонов? Я Пэтти, наш дом находится через дорогу от вашего! — Очень приятно, — протягивает руку Патрисия. Так обычно делают женщины из высшего общества, однако её голос низок, лишь немного выше, чем у Денниса. Я украдкой бросаю взгляд на ее лицо — она крадет мимику Денниса. — Деннис Марш, — она немного отходит в сторону, — а это моя дочь, Кейси. — Я тоже жму руку, а Патрисия еще дальше отходит от меня, и я чувствую себя уязвлённой от того, что рядом со мной больше нет поддержки. — Как приятно наблюдать, что такие молодые леди тоже ходят в церковь, — Пэтти смотрит на меня с улыбкой. — Я работаю редактором в «Новостном меридиане», так называется наша местная газета, — щебечет она, — а мой муж Патрик заведует городским управлением водоканалов. Патрик протягивает мне руку и улыбается белоснежными вставными зубами, немного посеревшими по бокам. — Это ваш Cadillac 66? — Именно, — надевая мужскую маску безразличия и пафоса, кивает Патрисия. — Отличный выбор, я бы тоже хотел себе такую, — уважительно кивает Патрик. — Ох, Патрик, ты все о своих машинах… Лучше бы спросил, как им понравился наш город. Я слышала, что вы из Филадельфии? — глаза Пэтти горят любопытством журналиста. — Мы из Нью-Йорка, — поправляет Патрисия. — Я писатель. — Правда, а что за книги вы написали? Или вы пишите под псевдонимом? — Я люблю писать не блещущие сюжетными изысками работы, меня вдохновляет судьба простых людей. Поэтому сейчас я ищу себе подходящую тему для книги, — уходит от ответа Патрисия. Я поворачиваю голову и вижу, как парень из церкви разговаривает с молодым человеком своего возраста и девушкой с длинными рыжими волосами, но все еще то и дело посматривает в мою сторону. — Папа, можно мне ключи? Кажется, у меня температура, — я выдавливаю из своего голоса максимум усталости. Патрисия кладет мне руку на лоб: — Детка, да ты вся горишь, — она делает вид обеспокоенного отца и рыщет в кармане, тем временем Пэтти и Патрик оживляются, — на, возьми. Подожди меня в машине, я приду через несколько минут. Я прощаюсь со всеми и, ссутулившись, иду к машине. — Это все переезд. Наша дочь сейчас учится в Нью-Йорке, первую неделю она постоянно звонила нам и жаловалась на самочувствие. Вы знаете, у меня в холодильнике есть ледяные подушки, мы заказали их на Amazon прошлым летом, и знаете, они очень хорошо помогают при воспалительных заболеваниях. Если вам потребуется одна, мы с радостью предложим вам. Мы же понимаем, что переезд это всегда такая нервотрёпка, первое время не знаешь, где, что и в каком ящике, — слышу я высокий щебет Пэтти. Мой взгляд устремлён на желтые листья и пробивающуюся сквозь землю темно-зеленую траву — я не смотрю по сторонам, боясь встретить взгляд того парня. Мне везёт, и я запрыгиваю в машину незамеченной. Через некоторое время я ради интереса осматриваясь по сторонам — парня нигде нет, я облегченно вздыхаю. Патрисия приходит через несколько минут, как и обещала. — Как я держалась? — ее голос становится привычно мягким и она заводит машину. — Выше всяких похвал, — отвечаю я, немного слукавив. — Тебе понравилась проповедь? — Да, — улыбаюсь я и медлю перед словами, которые мне хочется сказать. — По-моему, — тихонько начинаю я. Патрисия поворачивается ко мне, понимая, что сейчас первый раз, когда я решаюсь «заговорить», — пастор читал как будто бы специально для нас. — Мне тоже так показалось, — улыбается она и задерживает на мне взгляд. — Нам очень повезло с тобой, — она легко гладит меня по щеке и сдаёт назад. Почему-то, от этих слов мне становится спокойно и приятно.

***

Деннису нужно было «разведать обстановку», и поэтому, придя домой, Патрисия заперла меня в комнате, перед этим предложив взять любую понравившуюся книгу из библиотеки на первом этаже. Мне нужна была книга, способная на сто процентов избавить меня от реальности. Я взяла «Сто лет одиночества», зная, что сюжет точно продержит меня в напряжении до завтрашнего утра, и я буду чувствовать себя менее подавлено. Самое сложное — первая неделя, потом я привыкну к этому ритму, и все более-менее наладиться. По крайней мере, мне хочется в это верить. Я открываю книгу и вдыхаю чуть затхлый аромат слегка пожелтевшей бумаги — именно он мне так нравится. За окном моросит мелкий тоскливый дождь, и я начинаю читать привычную историю. Эта книга похожа на сказку, которая имеет столько ветвей, что её никогда не надоест читать. Примерно через несколько часов в коридоре раздаются неторопливые шаги. Мое сердце замирает от напряжения. Я вспоминаю, что Деннис до сих пор не воспользовался своим «правом», и может воспользоваться им в любую понравившуюся ему минуту. Я каменею, слыша, что шаги останавливаются рядом с моей дверью. Слышится щелчок. — Привет. Я смотрю на пришедшего, который так растягивает слова — это Хедвиг. Красная футболка с желтыми стрелками, спортивные штаны и белые кроссовки. — Привет, — мой голос звучит звонко от радости, от того, что кто-то прервал мое одиночество, и этот кто-то — не Деннис. Но я сразу осекаюсь, вспоминая, как мы расстались в прошлый раз. Лишь тупо сижу, уставившись на него. Он водит краем носка по полу, руки засунуты в карманы штанов, а взгляд направлен в сторону. — Тебе нравится этот дом? — спрашивает он. — Мисс Патрисия так долго обещала мне, что мы переедем, что я даже перестал ей верить, а тут такой здоровенный домина! — он показывает максимальное расстояние, на которое его руки способны растянутся. Похоже, не я одна устала от одиночества. А тут тем более «ребенок» — дети быстро прощают и не умеют долго держать обиду в себе. Я замечаю, что с последнего раза он стал говорить немного лучше. — Да, мне тоже нравится, — искренне улыбаюсь я. Все больше и больше личности становятся для меня отличимыми друг от друга, как разные люди, и к каждому из них я начинаю испытывать разные чувства, по большей части теплые, как будто и не замечаю того, что все они участвуют в сговоре со Зверем. Он подбегает ко мне и хватает меня за руку: — Пойдем, я сделаю нам ход-доги, и мы будем пускать кораблики! Он не даёт мне опомниться и тащит меня за собой. — Кто последний спустится с лестницы, тот не кладёт огурчики! — радостно вопит он, садится на перила и, поддерживая себя руками, съезжает вниз. Я иду медленно, в голове все ещё стучит от болезни. — Ну где ты, давай быстрее! — вопит он мне из коридора. Я иду за ним, и прохожу в кухню — коричневые кухонные шкафы, серебристый холодильник и электрическая плита. Посреди стоит барная стойка, за которой сидит Хедвиг, стуча по высокому стулу ногами. Перед ним большая тарелка с булками и сосисками, рядом почти пустая банка с маринованной огуречной нарезкой. Я присаживаюсь рядом и замечаю записку на холодильнике: «Милая, поиграй с Хедвигом, листы бумаги и парафин с кисточкой в правом верхнем ящике. Перед этим советую подкрепиться». Рядом пририсован маленький кружочек. — Давай есть, я голодный, — торопит меня Хедвиг. Я засовываю сосиску в булку и даю ему. — А огурчики? — недовольно хмурится он. — Да, конечно, — я беру ложку и вытаскиваю из банки все содержимое, которого как раз хватает, чтобы покрыть одну сосиску и начинаю намазывать, как вдруг Хедвиг останавливает меня. — Себе тоже, — хмурится он. — Но ведь выиграл ты, все справедливо. — Нет, я хочу поделиться с тобой! — Хорошо, — я проделываю все то же самое и размазываю огурцы по своей сосиске. Он довольно улыбается. Теперь я понимаю, что основательно проголодалась, и запихиваю блюдо в себя за четыре-пять укусов. Хедвиг тем временем доходит только до середины. Он пытается угнаться за мной, и я вижу, как за его щеками торчат внушительные куски хот-дога. Его лицо с выпученными глазами похоже на хомяка, он задерживает дыхание и откусывает ещё один кусок. Я взрываюсь долгим хохотом, а он медленно краснеет, пряча глаза, и с удвоенной силой пытается прожевать куски быстрее, но долго не выдерживает и тоже лопается от смеха. Все дело в том, что девятилетний ребёнок не способен откусывать такие внушительные куски, какие кусала я. — Осторожнее, — предупреждаю его я, — не поперхнись. Чтобы не отрывать его от еды, я подхожу к шкафчику и достаю все необходимое, там же нахожу спичечный коробок и свечку. Хедвиг уже успевает все доесть. — Бери, — протягиваю ему я лист бумаги. Он смотрит немного растерянно. — Ты не знаешь как делать кораблики? — вырывается у меня. По его глазам я вижу, что он никогда не признается, поэтому подыгрываю. — Давай лучше вместе. Я сажусь рядом и он, ерзая на стуле, придвигается ко мне. — Вот так, — я осторожно загибаю один край листка, он внимательно смотрит и повторяет за мной. — Теперь так, — я проделываю те же самые действия с другим краем. Хедвиг старается повторить ровно, но из-за неловкости, присущей ребенку, у него это получается плохо. Когда мы заканчиваем, я вижу его завистливое лицо к моему идеально ровному кораблику. Он сделан так аккуратно и ровно не просто так — в третьем классе я оставалась после школы так часто, что наделала таких корабликов в своей жизни не менее тысячи. Я отдаю ему свой кораблик, а его кораблик мы выкидываем, мотивируя это тем, что в следующий раз у него получится гораздо ровнее, чем у меня. Медленными движениями я размазываю желтоватую массу по краям. Кораблик готов к плаванию. Мы идём во двор, и Хедвиг спускает кораблик вниз по чёрной глади воды. Он медленно уплывает сначала вправо, и мы идём за ним по берегу. Затем поднимается лёгкий ветер, и он устремляется к середине озера. Смотря на это зрелище Хедвиг периодически выдаёт: «Круто! Вот это да!» — и в восхищении смотрит на меня. Ему не верится, что это по-настоящему. Когда поднимается очередной порыв ветра, он чуть ли не подпрыгивает и делает хлопок в ладоши. Затем, быстро беря себя в руки, останавливается и осторожно смотрит на меня, пытаясь понять, заметила ли я его чересчур восхищенный вид. Он стесняется своей детской радости при мне. Хочет казаться взрослым. Я притворяюсь, что смотрю в другую сторону. Мы заканчиваем тем, что играем в салки, и он немного промачивает правый кроссовок в воде, при этом смеясь и вопя. А я даже втягиваюсь в процесс. Неожиданно он хватает меня за руку, и мы идём домой. Он тащит меня за собой по лестнице в мою комнату, и усаживает на кровать. А сам садится напротив меня. — Ты помнишь, о чем я тебя просил в прошлом доме? — затаив дыхание спрашивает он. Мое сердце падает. — Нет, — хрипло отвечаю я, понимая к чему все идет. — Ну, это, — он стеснительно прячет глаза и водит пальцем по моей простыне. — Давай ты будешь учить меня целоваться? — его глаза горят любопытными огоньками. Он понял, что такое поцелуй, ему понравилось, и теперь ему не терпится повторять это снова и снова с девочкой, которая находится у них в подчинении и не может отказать. От этого понимания мне становится неприятно. — Хедвиг, ты мне очень нравишься, — осторожно подбирая слова, начинаю я, — ты очень умный и любознательный ребёнок. И мне очень нравится смотреть на твои рисунки и слушать с тобой Канье Вэста. Я замечаю, как он приосанивается и гордо улыбается. — Да, я люблю слушать его. — Но тебе ещё рано целоваться, понимаешь? С его лица медленно сползает улыбка. — Тебе не особо рано, — поправляюсь я, заметив, его непонимающее выражение лица. — Это не значит, что ты маленький, просто сейчас твое время еще не настало. Ты должен учиться, играть в прятки, танцевать., — осторожно заканчиваю я. Его лицо мрачнеет, а уголки губ опускаются вниз, я понимаю, что он сейчас расплачется. — Я все расскажу мисс Патриции, — плаксивым голосом выдает он. — Что ты расскажешь? — я серьезно смотрю на него. — Что ты непослушная! — Я не думаю, что в этом вопросе мисс Патрисия поддержит тебя, — улыбаюсь я, — скорее, она даже накажет тебя, — я ставлю окончательную точку. — Это не правда! Ты плохая, ты снова хочешь меня обмануть! Я думал, что у нас с тобой любо-о-овь, я думал, что тебе понравилось со мной целоваться, поэтому ты вернулась. Я поделился с тобой огурчиками! — он срывается на крик, стукает рукой по кровати и подбегает к шкафу. Я в недоумении наблюдаю за его действиями. Он судорожно открывает шкаф и вытаскивает оттуда железную вешалку, пытаясь разогнуть её. — Что ты делаешь? — почувствовав недоброе, я вскакиваю с кровати. — Если ты не будешь со мной целоваться, я проткну себе ногу, — он говорит, как взрослый. В его глазах пляшут недобрые огоньки. — Перестань, — закатываю глаза я. Он хватает вешалку острым концом, и со всей силы втыкает себе в ногу. — Ай! — он вопит так громко, что мне становится страшно. Я в испуге бросаюсь к нему. Его лицо залито слезами. — Хедвиг, не нужно, не делай так больше. Я не хочу, чтобы ты ранил себя! — сейчас мне не приходит в голову, что это всего лишь мужчина, мнивший себя девятилетним ребенком. Перед собой я вижу беззащитного ребенка, который ранит себя, и мне становится стыдно. — Я буду, — топает он ногой, — буду, если ты не будешь делать, то что я тебя прошу! — он плачет также, как обычные дети — долго, без остановки. — Хорошо, — сдаюсь я наконец. Хедвиг сразу останавливается, и на его заплаканном лице появляется подобие улыбки: — Правда будешь? — Да, только пожалуйста, больше не калечь себя. Я беру его за руку, и мы садимся на кровать. Теперь лицо его сияет от любопытства и удовольствия того, что он все-таки добился своего. — Ну, — с чего мы начнем? — жадно смотрит он мне на губы. «Какая в конце концов разница, это же всего лишь детский поцелуй», — думаю я.