В первый раз

Утром мне становится плохо, и я целый день не могу встать с кровати. Голова идет кругом, а каждая конечность подрагивает будто бы мышцы очень сильно натянули, а потом резко отпустили. Руки, словно детская игрушка, не могут перестать трястись. Мои ноги сильно мерзнут, а туловище и голова горит огнем, от чего я постоянно отбрасываю одеяло, но снова и снова просыпаюсь укутанная им. Состояние походит на бред, мне все время кажется, что над моей постелью кто-то стоит. То ухмыляющийся дядя, то парень из церкви, то Хедвиг, пытающийся пощупать меня, пока я без сознания, то Патрисия, смахивающая выступивший пот с моего лба, то Деннис, изучающий меня холодными глазами. Сердце то и дело неровно прыгает, иногда я слышу, как с тяжелым противном свистом воздух выходит из моих легки.

***

Я просыпаюсь только на следующий день, подушка мокрая от пота, я смотрю в окно и вижу, что уже темнеет. Горло как будто бы протерли наждачной бумагой, мне трудно и больно глотать. Я смотрю вправо, и вижу, что на краю постели сидит Деннис. Я вздрагиваю от страха, и недавние события накрывают меня с головой. Он протягивает мне стакан с водой, и я мотаю головой морщусь. — Выпей, — он произносит это таким твердым голосом, что мое тело само собой приподнимается, и я дрожащей рукой беру стакан. Жидкость с трудом вливается в горло и глотать невыносимо больно. Все это время он напряженно наблюдает за мной. Я допиваю и протягиваю стакан обратно ему. — Пожалуйста, — он делает тяжелый вдох, — не могла бы ты сходить в душ? — в его тоне чувствуется ледяная требовательность. Не проронив ни слова, он опирается на колени, встает и выходит из комнаты. Все внутри меня кипит от обиды и злости. Мне становится так неприятно, что я поворачиваюсь на другой бок, и по моим щекам текут слезы отчаяния и унижения. Обижаться на Денниса нет смысла, он такой, какой есть, таким его создало тело и подсознание Кевина, и он не изменится никогда. Но мне еще не поздно поменять свое положение. Я уже упустила так много шансов на побег. Мне нужно было дать возможность Миранде ударить его, мне нужно было еще тогда рассказать все полицейским. Зачем я утаила то, что он убийца? В моей голове всплывает воспоминание того дня, когда меня завели в темно-серую комнату с приглушенным светом, где, помимо меня, находился толстый усатый офицер. Он вел себя со мной заботливо, словно родной отец. Комнату разделяло толстое стекло во весь периметр. Мне сказали, что сейчас введут подозреваемого, и я должна опознать его. Перед тем, как его привести, с ним вот уже два дня разговаривали психологи. Я знала его лицо, и знала, что сейчас увижу его. Сердце мое сжималось от страха, боли и сладкого предвкушения расплаты за Кэрол и Маршу. Я ожидала, что увижу хитрую и расчетливую Патрисию, игривого и малодушного Хедвига или холодного и хмурого Денниса. Но в комнату дознания вошел Кевин. Сутулый, немного сгорбленный — в его осанке сквозила безнадежность и пустой холод. Руки он прятал в карманы серой куртки, на голове была черная шапка, широкие серые штаны добавляли образу какой-то тупой изнуренности. Его глаза выглядели уставшими, под ними залегли черные круги и тонкие морщинки — он безразлично пялился в пол. Затем, его, видимо, попросили смотреть прямо, и наши взгляды встретились, хоть он и не знал об этом. От этого взгляда все внутри меня сильно сжалось, и волосы на затылке начали медленно подниматься, по спине скатились мурашки. Я стояла и не могла отвести от него свой взгляд. Весь мой мир заполнили эти потерянные, ясно-голубые глаза, которые хотелось изучать до тех пор, пока не наступит конец света, и от которых хотелось убежать далеко-далеко, чтобы только никогда не видеть их. Это были глаза человека, сознающего, какое зло прячется в нем против его воли. На нем залегла метка человека, никогда не видящего в своей жизни счастливых мгновений, давно переставшего верить во что-то лучшее. Я вдруг явно почувствовала, что единственным его желанием, было умереть. Я смотрела в эти глаза, и мое сердце пронзали тонкие иглы сострадания и боли. За что он вынужден так страдать? За что из его жизни ушло все светлое и хорошее, за что она превратилась в сплошную тоску и боль? Почему он, несмотря на всю эту боль, сохранил в себе, сострадание и свою истинную, единственную личность? Я видела, как его сердце билось, будто крылья бабочки-однодневки, к которой медленно подступала смерть. Это было чувство, вызванное виной, осознанием того, что возможно, он имеет отношение к тому, что случилось в подвале. Я почувствовала, как по щекам потекла одинокая слезинка. Кевин устало прикрыл глаза и сжал губы. — Это он? — подозрительно спросил полицейский. — Нет, — уверенно заявила я и вытерла слезы тыльной стороной руки, — мне просто плохо от воспоминаний. Можно мне воды? — добавила я, специально, чтобы у полицейского отпали всякие подозрения. Какова была моя цель? Почему я солгала? На что я надеялась? Я так и не думала об этом после допросов. Это была жалость к существу, над которым все издевались? Но почему тогда я не испытывала жалости к Марше и Кэрол? Почему я не сказала, что это он убил их? Все просто. В нем я увидела себя. Я вспоминала его глаза после той ночи в подвале ни один раз. Глаза настоящего человека — Кевина. Затравленные, напуганные, безобидные, не ждущие от жизни больше ни капли хорошего. Этот взгляд ещё тогда поразил меня настолько, что я не смогла взять ружье сразу, мне стало его жалко. «И сейчас бы не смогла», — с грустью прошептала я. Ведь по сути, такие же, как Марша и Кэрол всю жизнь издевались над ним, изо дня в день, также, как они раньше издевались надо мной в начальной школе. Только ради веселья, от нечего делать, от того, что им было скучно. А потом, повзрослев, они прочли книжки по психологии и мотивирующие паблики, сменили гнев на милость, иногда приглашая меня на вечеринки и заговаривая со мной о ерунде. Люди, до которых мне никогда не было дела, а им не было дела до меня. Мне пора признаться самой себе, почему я здесь. Я долго прятала это в своем сердце. Именно эта мысль грела меня все это время. Я здесь ради Кевина… Ну вот я и призналась, сердце пронзила томящая тоска. Как я ждала, как верила, что мое присутствие успокоит Денниса, Патрисию и Хедвига… Я надеялась с помощью своего сострадания достучаться до Кевина, я надеялась, что смогу вылечить его своей заботой. Но мои надеждам не суждено было сбыться. Как бы то ни было, но я не могу больше участвовать в этом. Вчера все в корне изменилось. Я прекрасно понимаю, что не выдам их полиции, но больше не могу быть с ними. Я больше не могу смотреть, как вершат «правосудие» сумасшедшие личности внутри него. Дальше будет несомненно больше. Нужно бежать, бежать без оглядки. Я попала в западню, и мне необходимо выпутываться из нее. Мне нужно продумать план побега.

***

Когда мы обедаем на следующий день с Патрисией, она прерывается, вытирает рот салфеткой и внимательно смотрит на меня: — Деннис просил меня передать тебе спасибо за то, что ты так великодушно спасла его. — А что, сам он не может поблагодарить меня? — помимо моей воли, голос становится слишком мрачным. Мне становится неприятно то, что я показываю свои эмоции Патрисии. — Детка, перестань обижаться. Деннис так волновался за тебя, постоянно спрашивал, что с тобой, и как можно тебе помочь. Что-то внутри моего живота приятно согревает меня, но тут же вновь сжимается — я вспоминаю окровавленных девушек и его замечание насчет душа. Очень мило, что Патрисия больше не вспоминает о кровавой ночи, будто бы ее и не было. Наверное, они решили пока не впутывать меня в это. Забыть и попробовать снова попозже. — Послушай, я могу увидеть Кевина? — осторожно спрашиваю я, пытаясь придать своему голосу спокойный оттенок, хотя все внутри меня кипит. Лицо Патриссии мрачнеет, но лишь на миг, она подносит бокал с водой к своим сухим губам, немного отпивает, и на ее лице вновь расцветает спокойная улыбка. — Я просто хотела бы поговорить с ним, — ее глаза темнеют, я понимаю, что она мне не верит. — Я знаю, ты можешь мне не поверить, но мне кажется, что я единственная, кто смогла бы понять его. Мне жалко его, и я хотела бы поговорить с ним, дать ему понять, что он не одинок. — Это невозможно, — твердо отвечает она. — А если я произнесу его имя? — смело спрашиваю я. — Ты же помнишь, что было в последний раз, когда ты это сделала? — отвечает она спокойно, наигранно равнодушно. — Да, но тогда все было по-другому, — я сама удивляюсь своей смелости, — за тот день произошло много событий сразу, они явно повлияли на то, что он продержался в сознании так недолго. После разговора с психологом он держался больше двух дней. — Точнее пять, — поправляет она меня, опять поднося бокал к губам. — Сейчас все спокойно, может быть, если я попробую, все получится? Разве вашей первостепенной задачей не является сохранить Кевина в безопасности? Думаю, если бы он понял, что не одинок, и что его понимают в этом мире, что я смогу стать ему другом, то ему бы это очень сильно помогло, — я тяжело дышу, от столь длинной и горячей тирады. — Боюсь, если ты позовешь Кевина, произойдет непоправимое, — Патрисия медленно отставляет бокал, глаза ее сверкают. — Такая красивая леди, как ты, будет волновать воображение Кевина, он не сможет справиться с таким резким поворотом событий, и не сможет удержаться в здравом уме дольше нескольких минут. Внутри него произойдет хаос, способный выпустить небывалую до сих пор жестокость Зверя. Я бы не советовала тебе делать этого, милая, в такую минуту может произойти что угодно. Ее слова пронзают мое сердце, словно осколк острого стекла и лишь подогревают решительность к побегу. Я киваю и быстро замолкаю, отводя взгляд на почти пустую тарелку, безуспешно пытаясь нанизать на вилку зеленую горошину. Конечно же, я хорошо поняла ее завуалированную угрозу. Конечно же, я не намерена была отправляться в детдом — меньше всего мне хотелось, чтобы насилие надо мной снова возобновилось. О да, я знаю, что происходит в детдомах, дядя не раз пугал меня ими, когда видел, что я больше не могу и стою в шаге от побега. До совершеннолетия мне оставался почти год, а это значит, что мне нужно было где-то осесть на этот год, и только потом идти в органы. Мне бы вряд ли что-нибудь предъявили за побег, думаю, у них нет подозрений на счет моей причастности к смерти дяди. По закону, все имущество должно было делиться между мной и моей теткой. Также, по достижению совершенолетия, я могла распоряжаться деньгами отца, не богатого, но сохранившего капитал в размере трех походов в Университет. Это меня успокаивало. Но что же делать сейчас? Как выбраться из этой ловушки, не привлекая внимание ни одной из личностей Кевина? Мне нужно было достать деньги, хотя бы на автобус, чтобы уехать из этого города, а затем поехать в какой-нибудь мегаполис, чтобы затеряться в нем и найти работу без документов. Для этих планов идеально подходил Нью-Йорк. Первый шаг к моей цели — узнать где находятся автобусные станции, и сколько стоит билет до Нью-Йорка. Самый быстрый и эффективный способ— посмотреть в интернете. Одной меня никогда никуда не отпускали, поэтому мне нужно было вести себя очень приветливо с Патрисией. Всю неделю я была невероятно ласкова с Хедвигом, играя в то, что ему больше всего нравится. Также постоянно заговаривала о прохожих парнях с Патрисией, когда мы выходили из дома. Я с радостью помогала ей с идеями для комнаты Хедвига, мы останавливаемся на темно синей краске для стен — его любимом цвете. Ходим по магазинам в поисках развивающих игрушек для мальчиков и покупаем ему желтый светильник в форме луны, с помощью подцветки меняющий свечение от тонкого месяца до полнолуния. Это работает и во вторник мы едем с ней в интернет кафе, находящееся в самой большой плазе города под названием Рейнвик. Патрисия оделась как шпион, чем вызвала во мне нескрываемую улыбку: черная блузка, брюки и очки. К груди она постоянно прижимает черный кошелек, похожий на клатч. Чтобы не привлекать к себе внимание, я предложила ей поехать в кафе с самого утра, и она с радостью согласилась, потому что вся горела от нетерпения. Кафе находится на третьем этаже, войдя в помещение, мы видим на ресепшене заросшего парня в очках и ждем около минуты, пока он не отрывает глаз от своего компьютера, оглядывает нас дважды, и протягивает сухим басом: — Седьмой компьютер. — Можно мне тоже? — тихо спрашиваю я. — Зачем? — удивленно спрашивает Патрисия. — Ох, ну да, конечно же, тебе хочется посмотреть что-то свое личное. — Восьмой компьютер, — равнодушно басит сидевший, и опять возвращается глазами к экрану. Мы медленно проходим вдоль ряда бездушных машин, отгороженных бежевыми стеночками. Я помогаю Патрисии открыть несколько сайтов знакомств, и сажусь рядом за свой компьютер. В висках стучит от волнения. Боясь, что Патрисия не разберется сразу, и будет просить моей помощи, я не начинаю сразу смотреть остановки, а открываю поисковик и дрожащими руками ввожу: «Кейси Тэйлор». С замиранием сердца нажимаю на «Enter». В глазах сразу запестрило новостями, на некоторых из них были мои фотографии, у меня не возникало никакого сомнения, что все они были найдены в доме у дядюшки. Я выбираю первую ссылку. Статья начинается со слов: «Как хорошо вы знаете своих детей? Пропавшая дважды». «Кейси Тейлор, семнадцатилетняя девушка, пропала 7 октября 2016 года, второй раз за год. Напомним, в начале учебного года жестокому нападению подверглись три ученицы старшей школы, лучшие подруги, дружившие с первого класса. Словно сестры, они никогда не расставались, делились секретами, обсуждали первые поцелуи с мальчиками, и всегда приходили на помощь друг к другу. Две из них вскоре были обнаружены жестоко убитыми в подвале Городского Зоопарка. Выжившая Кейси, перенесшая шок от событий, успешно справилась со своей трагедией с помощью дипломированных психологов», — при этих словах у меня вырвался нервный смешок. Я была только на двух приемах, где ленивый врач показывал мне дурацкие картинки, пытался выяснить, нравилось ли мне присутствие более опытного мужчины, который обладал надо мной властью, и при этом не стеснялся разглядывать мою грудь. Умеют же они врать. Чего стоит уже то, что мы оказывается были еще и лучшими подругами, а точнее «сестрами». «Неделю назад полицейские обнаружили жестоко убитого, Бена Тейлора у себя дома. При этом следов его племянницы Кейси не было обнаружено, хотя девушка еще утром посещала уроки и планировала пойти на вечеринку со своими школьными друзьями. У полиции есть догадки, что преступник, убивший школьных подруг девушки всего месяц назад, похитил Кейси, чтобы расквитаться с девушкой, выжившей в роковую ночь в Зоопарке. Напомним, что подозрения с главного подозреваемого по делу, Кевина Вандер Крампа, страдающего расщеплением личности, были полностью сняты после того, как полиции не удалось доказать какую-либо причастность его в этом деле, а выжившая Кейси не смогла опознать его. Вскоре после этого Кевин уволился с работы и уехал из нашего города. Личность преступника до сих пор не установлена». В конце статьи большим черным шрифтом было выделено: «Если у вас есть какая-то информация о местонахождении Кейси Тейлор, пожалуйста, сообщите по номеру + 1 976 53 4789». На меня нахлынули эмоции, а в моих глазах засаднило. Слезы градом брызнули мне на щеки. Я не понимаю своих чувств. Отчего я испытываю такую горечь? От того, что я немного скучаю по прошлой жизни? Возможно потому, что одноклассники рады тому, что скорее всего я мертва, и справедливость восторжествовала, и именно поэтому я плачу от обиды за себя? А может потому, что я добровольно сбежала с убийцей моих одноклассниц, и теперь принимаю участие в зверских действиях, по утрам смеясь с Патрисией и играя в салки с Хедвигом? Скорее от всего вместе. Вытерев слезы тыльной стороной ладони, я закрыла вкладку. Пока еще есть время, я открываю другую вкладку и печатаю, путая буквы: «автобусная остановка Рейнвика, билеты до Нью-Йорка». Первая ссылка долго грузится, и я отмеряю секунды своим частым сердцебиением. Я выясняю, что автобус отходит только раз в день — в 6 часов вечера. Часы в дороге: 15 часов. Остановка находится рядом с магазином в 40 минутах пешком от нашего дома. Осталось узнать только цену, радостно, я кликаю на синее выделение: 25.78 $ Вдруг я слышу позади себя легкое подпрыгивание, оборачиваюсь и вижу Патрисию. Я молниеносно закрываю вкладку и делаю вид, что ничего не произошло. Я понимаю, что если сейчас она что-то спросит, я не смогу вымолвить ни слова от страха. У меня нет оправдания. — Милая, мне написали личное сообщение, — она радостно сияет. Фух, пронесло, похоже, что она ничего не заметила. Я прохожу к компьютеру, сердце все еще бешено колотится, и вижу, что Патрисия полностью справилась без моей помощи. Профайл заполнен на 75 процентов, а на аватарке красуется фотография Патрисии в черном длинном парике, который ей, к слову, очень идет. Я открываю сообщение: «Привет красотка, как насчет встретиться за чашечкой кофе? Я знаю одно чудесное местечко…». Парень достаточно симпатичен, он из соседнего города Элбрейк, что даже лучше. Патрисию никто не узнает, и город больше, а значит, к таким, как она относятся лучше. — И что ты ему ответишь? — спрашиваю я. — Ничего, — пожимает она плечами, — пусть немного помучается. Всю дорогу домой мы горячо обсуждаем интернет и парней, написавших ей около пяти сообщений и оставшимися без ответа. В наших головах варится горячее блюдо из сумбура, счастья и вдохновения, у нее — от возможных отношений, у меня — от картины меня, садящейся на автобус и навсегда покидающей старую жизнь. Мы настолько вымотаны эмоционально, что нам лень готовить, и мы заказываем любимую пиццу Патрисии — морепродукты со сливочным соусом и лимонным соком. Съев все до последней крошки, она проводит меня в мою комнату. — Чем ты будешь заниматься? — Думаю, схожу в душ, а потом почитаю Хемингуэя. — О, я обожаю его! — на ее губах млеет мечтательная улыбка. — Послушай, извини нас за то, что мы так мало проводим с тобой времени. Поверь, мы очень стараемся сделать так, чтобы тебе здесь было уютно и тепло, но у нас очень много дел, — она пожимает мне руку. — Скоро все изменится, я обещаю тебе. Я и не знаю как воспринимать эти слова, — они похожи скорее на угрозу, чем на утешение. Попрощавшись, я прикрываю дверь и иду к шкафу за полотенцем. У меня уже скопился внушительный гардероб. Я не умею выбирать себе вещи, мой взгляд слишком абстрагирован от моего тела. Но благодаря Патриссии, теперь у меня есть по-настоящему «стильные» и красивые вещи. Жаль, они не позволяют выйти Барри, думаю, если бы у меня был такой друг, как он, то все бывшие одноклассницы уже скукожились бы от зависти. Все вещи пахнут свежестью — по настоянию Денниса стирка проходит раз в неделю, но мне это нравится. Нравится порядок, постоянная стирка и уборка. То ли от того, что это одна из моих немногих активностей, то ли из-за того, что дядя затевал стирку только раз в месяц, отказываясь покупать порошок чаще в целях экономии. Более глупой экономии я не встречала в своей жизни. В этом доме мне нравится практически все, думаю, я хотела бы купить дом по типу этого, когда стану старше. Тихое место рядом со спокойным озером, поблизости никого нет, потолки очень высокие, и здесь ты чувствуешь себя по настоящему свободно. Я прохожу в просторную ванную комнату, где набираю ванну и с приятной усталостью смотрю, как пена покрывает поверхность воды. Патрисия сдержала свое слово, и по началу пустая ванная комната выглядит теперь не беднее, чем выглядела бы у Марши или Кэролл. Лавандовое мыло, не дешевые, но и не дорогие гели для душа, с мягкими, не приторными ароматами. Разноцветные соли для ванн и два стеклянных флакончика духов, которые я никогда бы не купила сама, боясь спровоцировать дядю. Рядом с раковиной я поставила в прозрачный стакан засохшую веточку белых цветов. Каждый раз, когда я входила сюда, она рождала во мне новую надежду. Ее я тоже заберу с собой в Нью-Йорк. Я вхожу в теплую ванну и кладу голову на заранее подстеленное маленькое полотенце. Сегодня был великолепный день. Другого слова трудно придумать. Я сладостно погружаюсь в приятные мечты о новой жизни. Какая она будет? Я очень многое слышала об этом городе, но будет ли он соответствовать моим ожиданиям? Я представляю, как буду ходить по его ночным улицам, рассматривая зеркальные небоскребы, гулять на пляже океана по выходным и пить кофе в забегаловке неподалеку от работы. Наверное, это очень здорово, жить в таком мегаполисе и чувствовать себя его частью. От этих мыслей меня тянет в сон, я хочу поспать, чтобы мне приснилась эта жизнь — желанная, выстраданная жизнь. Я легко промакиваю волосы, обернувшись полотенцем выхожу из ванной, и иду к шкафу, чтобы взять футболку, которую я забыла взять в ванную, но вдруг вздрагиваю от того, что слышу тихий смешок. Я оглядываюсь и вижу Хедвига, сидящего на моей кровати. Он не может спрятать возбужденную улыбку, и только лишь кидает на меня взгляды длинною в секунду — на большее у него не хватает сил от смущения. — Хедвиг, что ты тут делаешь? — Я пытаюсь выровнять свое тяжелое дыхание. Его взгляд скользит от моих обнаженных плеч до голых ног, и он заливается краской. — Просто зашел, — от волнения он произносит слова очень смазано, и я почти ничего не понимаю. — Подожди меня здесь, — быстро бросаю я и иду в ванную. — Хорошо, — его рот пересох от волнения. Я выхожу из душа снова, теперь в белой футболке до колен, Хедвиг ходит из стороны в сторону по комнате. При виде меня он опускает взгляд. Я сажусь на кровать, и он осторожно подходит ко мне, словно жалкий щенок. — Хедвиг, ты же знаешь, что это не очень хорошо — врываться к девушке, когда она в ванной. — Да, извини, — он наконец поднимает взгляд на меня. — Я ждала тебя позавчера. Почему ты не пришел? Что-нибудь случилось? — я стараюсь мягко сгладить конфликт. — Нет, у меня были другие дела, — только сейчас я замечаю, что он чрезвычайно взволнован, а его глаза странно сверкают. — Ты хочешь рассказать мне о них? — Ну, не знаю… — деланно отнекивается он. — Ты хочешь поиграть? — Да, но позже, — голос дрожит от странного нетерпения. — Что же ты хочешь делать? — я заранее знаю ответ. Он краснеет и опускает глаза, но потом любопытно смотрит на меня. — Я хочу, чтобы ты научила меня целоваться, как взрослые, — он выпаливает это на одном вздохе. — Мы же уже целуемся как взрослые. Ты хочешь поцеловать меня? — Нет, не так. Позавчера мне удалось пробраться к телевизору, и я, — он нервно сглатывает, — я видел кое-что по телевизору. Мужчина взял девушку за волосы и потянул ее лицо к себе, а потом, — он покраснел.и никак не мог стереть со своего лица смущенную и предвкушающую улыбку, — он открыл рот, и они стали двигать языками, как я думаю. Мне это очень понравилось, — он смотрит на меня, в ожидании того, что я тут же буду прыгать от радости от этого плана. — Нет, — спокойно говорю я. Мой желудок наполняется пустотой, которую мне хочется извергнуть из себя, при мысли о поцелуях. Я ненавижу целоваться, самое грязное, самое неприятное, что происходило в доме у дяди — это поцелуи. Грязные поцелуи, облепляющие мое тело и губы, каждую минуту длительного унижения. Я вспоминаю его красный язык, словно толстый скользкий слизень, пытающийся пробраться в мой рот, прощупывая каждый миллиметр. Его крепкие руки, хватающие меня за волосы. Помню, как его борода елозила по моим щекам и подбородку, противно щекоча мое лицо. Помню его влажные глаза, скользившие по моему измученному лицу и наслаждающиеся каждой секундой моей боли. Он всегда думал, что это мне нравится, и это приводило его в неистовый экстаз. Тем временем, Хедвиг понимает по моим глазам, что я не шучу и настроена серьезно. Видимо все же предполагая такой исход, он сразу переходит к тяжелой артиллерии. — Если ты этого не сделаешь, то я проткну себе руку и ногу, — его глаза сверкают дьявольскими огоньками. — Мне все равно, я не сделаю этого, — уверенно говорю я. Мне уже все равно, даже если ему поверят, что со мной сделают? Выкинут на улицу? Теперь меня это не пугает. Что ж, буду просить мелочь по улицам. Он тяжело дышит и замолкает, понимая, что я говорю правду. Мы сидим в молчании несколько минут, глазами он изредка кидает в меня молнии ненависти. — Хорошо, если ты научишь меня целоваться, я дам тебе вот это, — он выхватывает из кармана куртки десяти-долларовую купюру, и держит ее перед мои лицом. Я нервно сглатываю. — Откуда ты это взял? — спрашиваю я севшим голосом. — Мисс Патрисия дала мне на мороженое, за то, что я хорошо себя вел и выучил все правила по алгебре, — вызывающе он смотрит на меня, ожидая моей реакции. Мое сердце останавливается, и затем срывается на стремительный ритм. Это похоже на провидение. — Хорошо, — тихо отвечаю я. — Да? — он улыбается от предвкушения. — Да. — Но мы будем это делать так долго, как я захочу, — серьезно говорит он, — а не так, как обычно. — Да, конечно, сколько ты захочешь, — быстро соглашаюсь я. — И когда захочу, — он прищуривается, прощупывая меня насквозь. Я медлю. У меня были другие планы. Забрать десять долларов за один поцелуй, и потом, когда это ему понравится, подговорить его на то, чтобы он попросил у Патрисии еще десять долларов. За два поцелуя у меня бы собралась нужная сумма на один билет. Но похоже, придется придумать что-то новое, чтобы заполучить еще одну десятку. — Хорошо. Когда ты захочешь, — я наконец сдаюсь, и закатываю глаза. Его лицо восторженно сияет от мысли, что хоть где-то он может почувствовать себя хозяином положения. Не представляю, как долго ему этого хотелось. — Я открою рот, и ты попробуешь проделать то же самое, что видел по телевизору. Ты должна научить меня, как это делать правильно. — Да, я буду говорить, как делать правильно. Он медленно придвигается ко мне, тяжело дыша. Я чувствую, как его тело натянуто от напряжения. Он осторожно поднимает руку и неуклюже хватает меня за мокрые пряди волос так, что у меня вырывается выдох боли. — Извини, — стыдливо говорит он, и медленно переводит руку мне на шею. Мне ничего не остается делать, как простить его. Его неловкое лицо приближается к моему, взгляд завороженно переходит с моих губ на глаз. Затем он смешно приоткрывает рот, как будто хочет попробовать меня, как свое любимое пирожное с кремовой начинкой, которое Патриссия покупает ему на выходные. Еще сантиметр. Я чувствую запах Денниса, и голова идет кругом. По какой-то причине мое дыхание становится глубже, воздух в комнате покрывается током. Все в эту секунду замолкает, и я слышу лишь громкий стук своего сердца. Я не понимаю почему, но хочу, чтобы расстояние между нами наконец пропало, и он попробовал мои губы на вкус. Мягко и осторожно он просовывает свой язык мне в рот, и по моему телу проходит приятная дрожь. Он схватывает все на лету. Движения не точные, но мягкие. Мои глаза прикрываются, его губы касаются моих, и снова возвращаются к моему языку. Мне не неприятно, мое тело нежно томится новыми эмоциями. Я понимаю, что он это тоже чувствует, и ему становится спокойнее, а его движения губ, становятся более уверенными и настойчивыми. Его рука гладит мою голову, и он, не стесняясь импровизации, легко засасывает самые чувствительные точки моего языка. Мое тело инстинктивно прижимается к нему. По идее мне должно быть стыдно, но мысль о том, что это всего лишь мальчишка, усыпляет мои сомнения, и я продолжаю поддаваться новому, но такому сладкому блаженству. Он немного неуклюже кладет свою левую руку мне на талию, и из моих легких вырывается тихий выдох. Он уверенно изучает каждый миллиметр моего рта и бессознательно чувствует, где мне приятно. Сладостные, незнакомые эмоции разрывают меня на части, у меня кружится голова, а низ живота приятно тянет. Больше всего на свете сейчас я хочу, чтобы эти мягкие губы скользнули мне на шею, а его рука твердо притянула меня к себе. Но пытка нежностью продолжаются, а его рот изобретает все новые и новые способы сделать мне приятное. Я не знаю, как долго длится это, но когда я открываю глаза за окном уже темно. — Вау, это было та-ак кру-уто, — его глаза горят от возбуждения. От его мужественности не остается следа, он опять глупо шепелявит, а в его движениях скользит наивность, — никогда не пробовал ничего более клевого! — его глаза широко распахнуты от необычных эмоций, впервые накрывших его с головой. — Мммм, — он закусывает губу. Я молюсь, чтобы он ничего не сказал о том, что заметил, что мне было приятно. — Мне пора, — он стеснительно прячет глаза.— Как ты думаешь, мне сильно достанется за то, что я так на долго взял свет? — Я что-нибудь придумаю, — тихо говорю я. — Мне очень понравилось, — робко говорит он, прикасаясь к моей руке, и тут же отдергивая ее, испугавшийся, того, как он легко это сделал. Думаю, в его голове, сейчас происходит сумбур, от того, что только что произошло. Он понимает, наши отношения вышли на новый уровень. Он осторожно кладет десять долларов на постель, и ни сказав больше ни слова, покидает меня. Десятка у меня в кармане. Я должна радоваться, и ликовать. Но вместо этого, в голову лезут совсем другие мысли. Почему мне было так приятно? Почему, в первый раз в моей жизни, мне понравилось целовать кого-то? Почему во время поцелуя меня дразнила сладкая мысль о том, что-то, что он не знает, что делает, а значит, мои ощущения не стыдные, ведь это не считается, так? Я искала оправдание, и оно легко шло мне в руки. Ведь он по сути, ничего не понимает, а значит я не отдаюсь ему как мужчине. Он невинен, робок, он еще мальчик — это осознание приятно щекотало мои нервы. Ему понравилось, мне понравилось, что же в этом плохого? Я как и Хедвиг сегодня впервые знакомлюсь с поцелуем, значит что мы по сути наравне. Но противоречивые мысли разрывали меня на части, а эмоции разбивались тонким стеклом, под глубоким и сильным желанием повторить этот поцелуй.