В первый раз

Это кажется мне странным, и я до сих пор не понимаю своих чувств. Конечно, я осознаю, что испытываю влечение не к Хедвигу, а к тому, кто прячется за личностью ребенка. Вместе с этим приятное чувство его невинности дразнит мое воображение и дает некоторое право думать, что наши игры, по сути, это не влечение двух взрослых людей, а всего лишь игра подростков, первый раз столкнувшихся с чувствами. Я боюсь себе признаться, но мне понравилось с ним целоваться. От него исходит свечение безопасности, он еще не принадлежит к племени мужчин. Я знаю, что мне не будет так приятно ни с Кевином, ни с кем бы то ни было из взрослых. Дело в том, что каждый мужчина, благодаря постоянному насилию моего дяди, является для моего тела потенциальным врагом. Мое тело никогда не забудет и не простит той боли, которую ему причинили. И причинил ему эту боль мужчина. Я слышала про такое очень давно. Проститутки, подвергающиеся насилию каждый день, не могут испытывать сексуального влечения к мужчинам и они проецируют свою любовь на женщин. Мне стыдно и горько от этой мысли, но только с Хедвигом я чувствую себя так спокойно. Его невинное поведение дает мне приятное оправдание. Вопреки моим ожиданиям, он не просит меня поцеловать его. То, что произошло тогда, видимо очень сильно напугало его. В его душе происходят вихри новых эмоций, и он боится этого. Мы идем с ним гулять по вечерам, и по большей части молчим. Иногда, он осмеливается брать мою руку, когда я отвечаю, он светится от удовольствия, и мы, переплетая пальцы, идем по ночным улицам, каждый думая о своем. Я не оставляю надежды сбежать, но Зверь не появлялся уже очень давно, по крайней мере ничто не говорит о его пришествии, и это заставляет меня отдалить мысль о побеге.

***

Однажды происходит кое-что необычное. Скорее для своего утешения, нежели в готовности совершить второй шаг, в одну из прогулок я решаю пойти с Хедвигом к молу, где проходит автобусная остановка Рейнвик — Нью-Йорк. Посреди дороги, он как бы случайно касается моей руки, и я отвечаю ему легким пожатием. — Мне нравится, что теперь в моей комнате есть окно, и такой вид… Теперь можно смотреть по-настоящему, а не рисовать это… А еще мне очень нравится, что моя комната рядом с тобой, — он осекается, я смотрю на него, он прячет глаза. Мы идем в тишине, Хедвиг смотрит под ноги, я смотрю на фонари. Даже без слов я чувствую, что в его душе происходит что-то странное. Он еще не может объяснить это себе, но он чувствует беспочвенное смущение, радость, и печаль, которые терзают его в моем присутствии. Однако, иногда его глаза сверкают недобрым огнем, он одергивает руку, и больше не разговаривает со мной. Я понимаю, что это из-за терзающего недоверия, которое то и дело пробирается ему в душу. Он вспоминает, что поцеловалась я с ним за деньги, значит не испытываю к нему истинной симпатии. Как и каждого мужчину, это чувство гнетёт его все больше, и все чаще он не появляется днем, а приходит только под вечер. Именно это недоверие я хочу искоренить в нем прямо сегодня. Двери мола давно закрылись после очередного дня, наполненного покупками, пустыми разговорами за бокалом вина и свежей пастой. Плазу освещают три ярких фонаря, стоящие посреди пустого паркинга. Ничего не говорило о том, что здесь автобусная остановка, кроме одиноко стоявшего пустого автобуса. — Зачем мы сюда пришли? — недовольно спрашивает он, когда мы останавливаемся рядом с правым углом стеклянного мола. — Я хотела купить тебе твоих любимых конфет, но к сожалению, уже все закрылось, — я жму плечами и специально не смотрю на него, делая вид, что рассматриваю мол. На самом деле, этот взгляд правдив — я хочу найти хоть что-то, чтобы говорило о конкретном нахождении остановки. Мой боковой взгляд ловит восхищенную улыбку Хедвига. Его лицо светится от счастья — в одну секунду жизнь снова наполняется смыслом, и его грудь разрывают надежды, о которых я не желаю думать в эти минуты. Приглядевшись к автобусу, я замечаю девушку, одетую в черный свитер-балахон и джинсы, подчеркивающие ее стройные ноги. Я не заметила ее сразу, так как она, видно, сначала стояла за передней частью автобуса. Ее каштановые волосы до плеч, лежат неровными волнами, а бледное лицо выделяется на фоне оранжевых фонарей и темноты ночного города. Она чем-то обеспокоена и постоянно смотрит на экран своего телефона, видимо проверяя время. Судя по всему, она ждет кого-то, кто явно задерживается. Рядом с ней я замечаю небольшую чёрную дорожную сумку, с которой свисает кожаная куртка. Возможно, что она не местная, и стоит дождаться, пока за ней приедут. Сейчас ночь, и мне не страшно ходить по ночным улицам только потому, что рядом со мной мужчина в форме, пусть думающий о себе, как о ребенке. Но сама бы я точно не рискнула пройтись по Рейнвику в такое позднее время, мы с Хедвигом можем проводить ее до нужного места. Я зову все еще восхищенного Хедвига, чтобы подойти поближе. Неожиданно к молу подъезжает большая черная машина, где-то я ее уже видела. Лицо девушки меняется в миг, когда она смотрит на водителя, глаза широко раскрываются, она молниеносно скрещивает руки, и тяжело опускает голову на грудь. Окно машины опускается, а я хватаю за руку Хедвига, и мы прячемся за один из столбов плазы. — Давай, детка, садись в машину, — слышу я знакомый голос, доносящийся с водительского сидения. Девушка, не проронив ни слова, отрицательно качает головой. Из машины в красной футболке и растянутых джинсах выходит высокий мужчина с седыми волосами, уложенными по типу старых сериалов про Санту-Барбару. Я выдавливаю из своих легких вздох удивления. Это же Патрик — управляющий водоканалами, мы виделись с ним в церкви. Он подходит к девушке и нахально поднимает её лицо к свету. — Давай же, пойдем в машину. Она снова отрицательно мотает головой и поднимает на него влажные глаза. — Что мы тут делаем? Я хочу гулять, — нетерпеливо одергивает меня Хедвиг. — Тихо, — шиплю я на него и прикладываю палец к губам, показывая, что нужно помолчать. Все еще прибывая в приподнятом состоянии, он кивает, хотя в другую минуту не отстал бы так быстро. — Где мама? — голос девушки сдавленный и хриплый. Должно быть, это та дочка, про которую говорила Пэтти — она учится в Нью-Йорке. — Нам повезло, она уехала к твоей тетке по делам, и мы с тобой вдвоем до воскресения, — в его голосе слышится деланная приветливость, замаскированная под насмешку. Он отодвигает прядь с ее лица, властно кладет руку на ее шею, притягивает ее лицо к своим губам, и повелительно сжимает своими сухими губами ее. Его вторая рука скользит ей на талию, продвигается дальше на поясницу и затем грубо сжимает ягодицы. Из горла девушки вырывается протяжный стон, она что есть силы отталкивает Патрика. — Я не поеду, — твердо говорит она, пятясь назад от машины, не отрывая загипнотизированного взгляда от Патрика. Его лицо молниеносно мрачнеет. Его губы плотно сжаты, а глаза сверкают от гнева. — Перестань, — подходит он к ней, без церемоний хватает за локоть, открывает дверь машины и пытается впихнуть ее на переднее сидение. Девушка пытается сопротивляться, я слышу ее сдавленные рыдания, которые разрывают мое сердце, словно когти лесного зверя. Патрик забирает ее сумку и кидает на заднее сидение. Сам он садится на водительское, машина уезжает только спустя минуту. Я остаюсь наедине с Хедвигом и сухой болью в горле. Я нервно сглатываю вязкую слюну, которая не помогает, а ещё больше раздирает его. Всю дорогу до дома, Хедвиг постоянно дергает меня за руку, задавая вопросы о происшедшем. Он ничего не понял, как и не понял, почему на моей рубашке так много мокрых пятен. Придя домой, я оставляю его в холле и иду в свою комнату, он пытается остановить меня, но видя мое лицо, сдается под щенячьей беспомощностью. Тяжелое, гнетущее чувство давит на меня с новой силой. Я не ощущала его так долго, что теперь его давление практически невыносимо. Я хочу забыться сном, но понимаю, что не смогу уснуть еще очень долго. Горячий душ смывает эмоции дня, но вместе с этим приносит чистое осознание того, что я видела. Я не могу поверить, что это настигло меня даже здесь. Почему я стала свидетелем этого жуткого события? Возможно, здесь прячется какая-то мистика, вроде той, которую испытывают жертвы изнасилования — рано или поздно они опять сталкиваются с принуждением и это преследует их до конца жизни, словно проклятье. В груди теснится раздирающая беззащитность, моя подушка намокла от горячих слез, льющихся не переставая. Мне хочется убежать в лес и спрятаться далеко-далеко, только бы избавится от болезненной картины в голове с Патриком и его дочерью. Я с отвращением думаю о его властных движениях и девушке, сжавшейся, как котенок, который не понимает за что, но знает точно, что сейчас его ударят сапогом. Моя тихая истерика наконец выматывает меня настолько, что глаза слипаются, и я проваливаюсь в тяжелый крепкий сон. Всю ночь мне снится, как за мной гонится человек. Я не вижу, кто это, но чувствую, что я знакома с ним еще с детства. Я пытаюсь спрятаться в лабиринте коридоров, мои легкие взрываются от напряжения, а в глазах двоится от слез. Я слышу громогласный смех над своим ухом, как кто-то толкает меня, и чувствую, как его тело прижимает меня к полу, я просыпаюсь от боли в голове.

***

Утром мы с Патрисией едим молча, она лишь иногда посматривает на меня поверх кружки с черным кофе, но не говорит ни слова. Я замечаю, что на ней сегодня новое изумрудное платье, которое ей очень идет, но я молчу, как рыба. Видимо, ее «женское» чутье говорит ей о том, что что-то произошло, и я не желаю это обсуждать. Она знает, лучше дать мне время, тогда либо все пройдет самостоятельно, либо я не выдержу и захочу поделиться именно с ней. Закончив, она складывает посуду в посудомойку и собирается делать обед, перед этим дав мне задание — очистить дорожку возле нашего дома от ржавых листьев, намокших из-за ночного дождя. — Кто-то из нас может поскользнуться и пораниться. Сходи в подвал, возьми мешок и грабли. Я молча киваю и иду в комнату, чтобы переодеться. Я достаю из своего шкафа простую белую футболку, джинсы и клетчатую мягкую рубашку — старая вещь Барри, которую собиралась выбрасывать Патрисия: «Он ненавидит эту вещь, купил ее после того, как посмотрел „Сумерки“, а потом этот фильм начал раздражать его». Рубашка понравилась мне, и я забрала ее. Одевшись, я направляюсь в подвал. Спустившись, сразу беру нужные вещи, но останавливаюсь на мгновение перед шкафом, за которым прячется потайная дверь. Как хорошо было бы, если Патрик увидел бы внутренности коридора. «А я бы увидела его внутренности», — эта жестокая мысль не вызывает во мне сожаления или грамм укола совести, но это пугает меня. Я чищу дорожку без единой мысли. Голова еще тяжелая, только грудь сдавливает тяжелое чувство. Черные и желтые листья слипшейся массой легко насаживаются на грабли. Они похожи на мое отвращение, прилипшее со вчерашней ночи. Края озера покрылись тонким стеклом льда, последние листики упали с деревьев. На улице холодает, думаю, через несколько недель пойдет снег. Я не подумала о том, чтобы взять перчатки, и остатки листьев приходится сминать руками и убирать во внушительно набравшийся пакет. Части листьев выскальзывают у меня из-под пальцев, это приводит меня в ярость, и я, раздирая пакет по краям, жестоко запихиваю их снова. Грязь кусками забирается мне под ногти, но меня это не тревожит. Пару листочков вылетают из дырок, я в негодовании кидаю пакет, почти падаю на мокрый тротуар и закрываю лицо грязными руками. По моим щекам безостановочно капают горячие слезы, попадая на мои губы, и растворяются соленым озером на моем языке. Почему я увидела это? За что это мне это? За что это той девушке? Ее затравленное лицо стеной стоит перед моими глазами. Сколько лет Патрик насиловал ее? Если он ее приемный отец, то как все это началось? А если она и правда его дочь, то в каком возраста он совершил первое насилие над своим ребенком? Я чувствую, как грязь смешивается с моими слезами и неприятно подсыхает на щеках. Взяв себя в руки, я аккуратно засовываю все листья в пакет и выкидываю его в мусорный ящик. Глубоко вдыхаю несколько раз и иду чистить руки и грабли на кухню. Подойдя к кухне, меня сразу настораживает, что дверь в нее впервые закрыта. Ледяной страх обхватывает моё тело стальными пальцами, я чувствую, как кровь отходит от лица. На цыпочках я пробираюсь к двери и слышу заговорчески перешептывающиеся голоса. Я не могу расслышать, о чем они говорят, но слышу голос Патрисии, Денниса и кого-то другого… третьего? Мое сердце падает от ужаса, накрывшего меня с головой. Его голос низкий и властный. Подойдя поближе, я подношу ухо к двери и обрывками начинаю разбирать слова. — Мы должны это сделать ради Кейси, — говорит обладатель нового голоса. В нем есть что-то шипящее и твердое, что заставляет меня содрогнуться. — Но ведь у нас был другой план? Находить дев, которые смеются над нами и скармливать их Зверю, — шепчет Патрисия. — Это поможет привязать ее к нам, она поймет, что мы выполняем высшую миссию и несем порядок в этот мир, — я слышу тихий голос Денниса. — Она будет с нами, это вылечит ее. Но она не должна ни о чем подозревать, — шипит голос. — Хорошо, если вы считаете, что это поможет ей, то я за, — соглашается Патрисия. Все во мне царапается от любопытства и ужаса. Я не выдерживаю и открываю дверь. В центре кухни стоит Патрисия. — Милая, ты уже почистила двор? Молодец, очень быстро, — спокойное, безмятежное лицо Патрисии заставляет меня подумать — может я свихнулась, и этот разговор был лишь в моем воображении? Она быстро отворачивается, надевает темно-бордовый фартук и начинает мыть овощи. Я безмолвно стою посреди кухни с грязными руками и лицом. О чем они говорили? — Что здесь происходит? — сбивчиво спрашиваю я. — О чем это ты, милая? — ее уголки губ загадочно приподнимаются, и она буравит меня своим взглядом. — Я слышала голоса… — О Боже, милая, что с тобой? — она подлетает ко мне. — Твое лицо все в грязи. Мне стоило попросить Денниса сделать эту работу, ты еще слишком слаба. Ты не ударилась? — она заботливо берет мою голову в свои руки и вытирает мое лицо платком. — Послушай, иди в свою комнату и прими душ, когда я закончу, я позову тебя, и мы поедим. Сытный обед — это именно то, что тебе нужно, — она ласково смотрит на меня, но помимо мягкости, я замечаю странный блеск в ее глазах. Все в моем животе сжимается от нахлынувшего страха. Я послушно киваю и иду в комнату. Когда я прихожу в спальню, последствия истерики проявляются в ту же минуту, и я, сняв рубашку, бросаюсь на постель и засыпаю тяжелым, беспробудным сном.

***

Комната, находившаяся в конце коридора, куда личности Кевина приносили свежий ужин, сегодня горит тусклым светом. Но сегодня гости — не семнадцатилетние школьницы с перепуганными глазами в обтянутых платьях и мини-юбках. На деревянном стуле с перевязанными руками и ногами сидел Патрик. Его голова лежит на груди, он без сознания. В середине комнаты, напротив гостя стоял человек. Это не Хедвиг, не Патрисия и не Деннис. Это — новый человек, новая личность. Мужчина средних лет с короткой каштановой волнистой шевелюрой. Его черная майка и джинсы висят на его не огромной, но очень мужественной фигуре. На его ногах черные тяжелые ботинки до щиколоток. Черные глаза-бусины как будто бы все время лукаво смеются над чем-то, а уголок правой стороны губ насмешливо поднят вверх. В руках он держит наполовину заполненное ведро с ледяной водой, которое он набрал минуту назад из прилегающей к комнате ванной, по обычаю светившейся белизной и порядком. Усмехнувшись чему-то себе под нос, он одним движением окатывает ледяной водой сонного Патрика и отставляет ведро в сторону. Комнату пронзает тяжелое дыхание и фырканье гостя. — Здравствуй, — голос мужчины насмешливый и слегка шипящий. — Кто вы? Что здесь происходит? — Патрик судорожно оглядывается, пытаясь понять где он находится. Его взгляд скользит по мужчине, и он не может произнести ни слова первые несколько секунд — слишком сильное впечатление тот оказал на него. — Что происходит? — властным, «политическим» тоном спрашивает он, прямо смотря мужчине в глаза. Патрик не теряет уверенности, и похоже все еще думает, что его положение позволяет ему говорить в столь требовательном тоне. Неожиданно он хмурится и вглядывается в лицо мужчины. — Постойте я знаю вас, мы виделись с вами в церкви. Вместо ответа, мужчина подходит к стулу и легко задевает его ногой. — Да, виделись, тогда я еще не подозревал, что ты такой урод, — левая нога скользит по ножке стула, останавливается и толкает ее со всей силы. Стул падает с глухим стуком. — Моя голова, — напускная мужественность и осознание своего положения в обществе растворяется в комнате. Патрик протяжно стонет, ощущая холод бетона. — Думаю, если бы на месте тебя к стулу бы привязали здоровенного хряка, он бы стукнулся с таким же звуком, как ты сейчас, — мужчина отрывисто смеется, но улыбка быстро сходит с его лица. Он не спеша подходит к голове Патрика. — А теперь скажи мне, как давно ты насилуешь свою дочь? — Что? — глаза Патрика расширяются от удивления. — Вы сумасшедший! Мужчина заносит ногу над его лицом и повторяет свой вопрос чуть медленнее, растягивая слова. — О чем вы говорите? Я никогда не притрагивался к своей дочери! — Это неправильный ответ, — на лице мужчины появляется мягкая улыбка. Нога с хрустом опускается на лицо Патрика. Тот приглушенно стонет и отплевывается. Из его рта вырываются булькающие звуки, губы кривятся в гримасу боли. — Знаешь, мне не очень приятно разговаривать с тобой в такой манере, поэтому я тебя подниму, с твоего позволения, — он заходит за голову Патрика и медленно поднимает стул, — так-то лучше. Это все неправильно, наш разговор начался не так, как я задумывал. Я даже не представился, я понимаю твое недовольство, — на лице мужчины растягивается спокойная, насмешливая улыбка. — Меня зовут Эрик, мне тридцать один год, и я очень не люблю, когда такие ублюдки как ты прикасаются к беззащитным девочкам. Вот я и представился, — он развел руки в воздухе. — Что ж, теперь давай начнем все по-новому. Время твоего прибывание в этой комнате целиком и полностью зависит от тебя. Чем раньше ты ответишь на мои вопросы, тем раньше я отпущу тебя домой. Вставной темно-красный зуб Патрика со сгустками крови у основания падает на его плюшевую клетчатую рубашку. — Я не понимаю, — слегка шепелявит он, его лицо выглядит помятым, правая половина лица начинает медленно отекать, — чего вы от меня хотите? У меня есть деньги, сколько вам нужно? Я отдам вам все и вы уедете в другой город, я могу помочь, только не убивайте меня. Комнату пронзает громкий смех Эрика, его голова откинута. От истеричного смеха он стучит себе по коленям и садится на Патрика. Их лица находятся в нескольких сантиметрах друг от друга. Лицо Эрика кажется добродушным, но это впечатление пропадает, как только вы смотрите ему прямо в глаза. Эрик медленно, терзая терпение Патрика, приближается к его уху: — Послушай, мразь, мне очень не нравится, когда разговор идет не по моим правилам. Правил здесь немного, одно из которых — я задаю вопросы, а ты отвечаешь. Ты уяснил? — Эрик отодвигает лицо и прямо смотрит в глаза жертве. Патрик нервно кивает, кровавые слюни продолжают литься из его рта. Эрик встает, и проходится по комнате с задумчивым видом. — Итак, когда впервые ты изнасиловал свою дочь? — Я… я... — Патрику очень хочется солгать, но при очередном взгляде на Эрика его желание быстро пропадает, — я знаю, в это трудно поверить, но первый наш контакт произошел, когда ей было десять. Поверьте, все по взаимному согласию, — слова Патрика бессвязно вылетают у него изо рта, а глаза нервно бегают по комнате, словно разыскивая ответ, притаившийся в одном из углов комнаты. — Вы мне не верите? — он умоляюще смотрит на Эрика. — Нет, почему же, верю. Всякое может быть, — Эрик кивает в раздумьях. — Пожалуйста, продолжай. Как же это произошло? — Ее мать уехала по делам, тогда она была еще журналисткой, ей нужно было брать интервью у мэра города неподалеку. Мы остались вдвоем, и ей захотелось посмотреть один фильм, который мать никогда не разрешала смотреть ей, — Эрик удивленно вскинул брови. — Там были отдельные эротические сцены. Ночью после этого, она пришла ко мне в кровать — сказала, что ей страшно потому что мама не проверила под кроватью монстров. Я разрешил ей остаться со мной, — голос Патрика немного сел, и он отвел глаза. — Я подумал, что это просто предлог, она так сильно прижималась ко мне. Перед этим мы вместе смотрели фильм с элементами эротики и буквально через несколько часов она сама запрыгнула ко мне в постель, — Патрик понимает, как глупо звучит его оправдание, и от этого прячет глаза. Кулаки Эрика медленно сжимаются. — Значит, что ты изнасиловал своего ребенка, когда той было всего десять лет и оправдал это все тем, что она хотела повторить то, что видела на экране, — делано понимающе кивнул Эрик. — Ей правда нравилось, я видел, — словно маленький ребенок обиженно выкрикивает Патрик. — Как долго это продолжалось? — голос Эрика выравнивается, отбросив ненависть и скрежет, он как ни в чем не бывало посмотрел на Патрика. — Каждый раз, когда ее мать уезжала или уходила в гости… Иногда я брал отгулы на работе, когда она притворялась больной. Губы Эрика складываются в четкую прямую линию, глаза холодно блестят. Из кармана брюк он вытаскивает садовый, слегка закругленный нож. Глаза Патрика расширяются от страха. — Что вы собираетесь сделать? — заплетающимся языком спрашивает он. — Не волнуйся, мы с тобой еще не закончили. Сначала, — Эрик медленно проводит пальцем по лезвию ножа, — впрочем, ты сам все увидишь, а точнее почувствуешь, — весело пропевает он. Медленно он подходит к Патрику и заносит нож над его головой. Лицо Патрика покрывается холодным потом, губы кривятся от ужаса — до этого момента, он все еще имел надежду на то, что это все же розыгрыш (пускай и неудачный, просто все неожиданно зашло слишком далеко), какая-то ошибка, что услышав его историю, ему посочувствуют, поймут, что не было никакого насилия, просто иногда некоторые девочки развиваются гораздо раньше, чем другие, но он же ни в чем не виноват! Его просто понимающе побьют по плечу и отпустят домой. Но холодный взгляд Эрика расставил все точки. — Помогите, на помощь! — заверещал Патрик высоким голосом что есть силы. — Можешь орать сколько хочешь, нас никто не услышит, — тихо шепчет Эрик, медленно зайдя за голову гостя. Он заносит нож и рубит ножом по маслянисто-пунцовому уху Патрика. Ухо с глухим стуком безжизненной плоти приземляется на бетонный пол. Кровь липкой жижей льется на воротник и под рубашку Патрика. Эрик брезгливыми движениями вытирает руки о край черной майки. В комнате слышаться хрипы и легкие постанывания Патрика, а затем его тошнит на себя и теперь комнату, словно липкая паутина, покрывает запах блевотины. Живот Патрика еще несколько раз содрогается от рвотных судорог, но видимо, желудок уже полностью опустошен. — Извини, приятель, я хотел поиграть с тобой немного дольше, но ты сам все испортил. Патрик не успевает ничего понять, в его теле все еще стоит боль желудочных спазмов, а в глазах двоится от слез. Эрик легким шагом подходит к нему, с отвращением смеряет глазами жалкую картину облеванного в кровавых соплях и разводах бывшего управляющего водоканалами славного города Рейнвика. Затем заносит руку и легким движением ножа пересекает границу шеи и головы Патрика. В воздух поднимаются фонтаны крови. Одна из капель попадает на лицо Эрика, и он недовольно морщится. — Господи, — картинно закатывает глаза Эрик, — даже после смерти ты умудряешься загрязнить невиновных. Эрик вытаскивает белый платок из своих джинс, и проводит себе по щеке. Картина оставляет влажный, грязный осадок. Но Эрик, похоже, чувствует себя превосходно. Постояв минуту, он уходит из комнаты, когда последняя струя крови слабо бьет в воздух. Последнее, о чем подумал Патрик в своей жизни, была картина глаз малютки Лили, которая истошно кричала в первый раз… «Папа, не надо! Папочка!»

***

Я просыпаюсь от жуткой головной боли. Я буквально вскакиваю, и чувствую, как ночная футболка почти полностью промокла от пота. Виски горят, а глаза сушит. Сердце колотиться так сильно, что мне кажется, что я сейчас умру. В голове образ окровавленного Патрика, и затхлого помещения.