Gods&Monsters

Unattainable – LittleJoy

– Это невозможно. Абсолютно невыполнимо, – категорически заявляет Луи, как только Лиам открывает дверь. Скрещивает руки на груди и надеется, что его пристальный взгляд просверлит в груди Лиама две сочные дыры. Много дыр. До состояния швейцарского сыра «Эмменталь». Почему нет? Лиам лишь вопросительно поднимает бровь. – Надеюсь, ты не о Стайлсе сейчас. – Разумеется, я говорю о Стайлсе, – рявкает Луи, опуская руки по бокам. Ему удается сделать взгляд еще более испепеляющим. – Ты понимаешь, что отправил меня на охоту за гребаным кроликом? Социально неловким, странным, закрытым во всех отношениях, за-ним-не-угнаться кроликом? Лиам оставляет вопрос без ответа. Искажает губы в ухмылке, прислоняясь к дверному косяку, и внимательно смотрит на Луи. Похоже, он и не собирается говорить абсо-блять-лютно ничего, так что, сцепив зубы, Луи продолжает. – Я не нравлюсь ему. Он не желает меня знать. И не стану врать, что этого очень хочу я. Вообще не понимаю, зачем я охочусь за этим единорогом. Лиам вновь приподнимает одну бровь. – Единорогом? – спрашивает, посмеиваясь. Следует длинная пауза. Луи чувствует, как подрагивают напряженные мускулы, прикусывает язык, пока Лиам смотрит на него так, будто он его любимая телепередача. Пиздюк. – Так, – протягивает он елейным голосом, снизу-вверх пробегая взглядом по телу Луи. – Значит, Стайлс не клюет. Теряем хватку, а? – Ой, завали, – Луи раздраженно фыркает, отпихивает его плечом и проходит в комнату. Падает на кровать, разваливаясь, и массирует пульсирующие виски. Нихера он не теряет. – Не расстраивай меня, Луи, – вздыхает Лиам, закрывая дверь и переводя взгляд на парня. – Этот пацан важен. Чрезвычайно важен. Пусть с первого раза ничего не получилось, это не проблема. Он только что на отлично сдал экзамен по латыни. Более того, по слухам, в следующем семестре он будет красоваться на студенческой доске. В качестве президента, – глаза и тон наполняются холодом. – Это мое место. Оно должно быть моим, – Лиам кривит рот. – Даже не хочу думать о том, как эта старая корова Элис Хоран предлагает ему произнести торжественную речь на школьном благотворительном вечере. Несмотря на медленно разливающееся по венам раздражение, Луи довольно ухмыляется. Он чувствует всеобъемлющее наслаждение от вида проигрывающего Лиама. Есть в этом что-то необъяснимо приятное. – Я надеюсь, тебе ясно, почему это исключительно важно для меня, Томмо. – Ох, вау, исключительно, – насмешливо повторяет за ним Луи. Лиам и его высокопарные слова. Как это бесит. Брошенная колкость, видимо, совсем не задевает Лиама, и он продолжает, расстегивая огромную спортивную сумку. Острый взгляд карих глаз устремлен на Луи. – Проигрыш не принимается. Ох, окей. Никакого давления, да? Злые, сердитые искры сотнями разлетаются по телу Луи. Не принимается. Как будто Луи сам не знает. Это и его единственный шанс тоже. Он дышит ровно, втягивая носом воздух, а головой утопая в подушках (на них остался резкий, невыносимый запах парфюма Лиама), косточками ладоней надавливает на глаза. Напряжение. Его не покидает жужжащее под кожей напряжение. Он хочет просто лежать и слушать музыку. Песню, любую. Пожалуй, The Doors ‘The End’ подошла бы. This is the end, my only friend, the end… – Твоя мать дома? – желая поскорее сменить тему, спрашивает Луи, тело и сознание нервно искрят, глаза болят от давления ладоней. – Мне нравится её злить, это так просто – я всего-то должен сказать ей «привет» и спросить, как дела. – Не меняй тему, – холодно отвечает Лиам, складывая пару черных гольф. Его движения плавные и уверенные. Луи лишь поджимает губы, ничего не говоря в ответ. – Томмо, – продолжает Лиам достаточно серьезно, от чего Луи убирает одну ладонь, прикрывающую глаз, и с затуманенным взором слушает. – Это только первый день. Попробуй еще раз. Просто делай то, что делаешь обычно. Отсоси ему, например. Работает безотказно. Луи фыркает. – Может быть, – кладет согнутую в локте руку на лицо, прикрывая глаза, и продумывает план действий (отсасывать кому-то в библиотеке – это же незаконно, да?) прежде чем развязно улыбнуться, заменяя в голове одни картинки на другие. – Это ведь действительно беспроигрышная тактика, да? – с деланной непринужденностью протягивает он, сохраняя бесстыдную ухмылку и выдыхая. – С тобой же сработало. Он чувствует, как напряженно замирает Лиам. Криво ухмыляется, выглядывая из-под руки, сложенной на лице, и смотрит на неподвижного Лиама, сминающего в руках футболку. Многозначительно прищуривает глаза, когда их взгляды встречаются. – Сработало, – Лиам говорит медленно, с нескрываемыми бесстыдными нотками в голосе. – И сработает снова. От яркой двусмысленности хочется вздрогнуть, протянуть руку, скользнуть по словам и спрятать их в карман. Скоро. Очень, очень скоро. – Не парься, Томмо, – уже спокойнее говорит Лиам, поднимая с пола запасную пару спортивных шорт. – Все получится. Всегда получается. Так что добейся его расположения поскорее, чтобы я мог спокойно получать свою стипендию, и мир снова обрел смысл. Хорошо? – Да, да, – все еще недовольно ворчит Луи, вздыхая. Убирает руку с лица, отгоняет ненужные мысли и концентрирует свое внимание на Лиаме. – Куда ты намылился? – В спортзал. Луи хмыкает. – Как по-мужски. Лиам бросает на него короткий взгляд, Луи смеется. – Любимый братец дома? – спрашивает он, потягиваясь. Где-то хрустит сустав. – Ага. Он у себя в комнате, как обычно, – Лиам закатывает глаза и поднимает еще одну пару шорт, проверяя на чистоту. Проверку они проходят, после чего отправляются в его сумку вслед за остальными. Луи вздыхает, напевая The Doors и внимательно рассматривая ногти на руках. Их поверхность блестит от падающего из раскрытых окон света. Луи нравится комната Лиама – в архитектурном плане, а не потому, что она принадлежит Лиаму. Роскошное место, заполненное лучами яркого солнца и голубого неба, с высокими потолками и чистыми углами, и все здесь кажется очень просторным, дорогим и теплым. Но он ненавидит то, что она загрязнена Лиамом, забита его дорогостоящими футболками, пошитыми на заказ джинсами и обувью ручной работы с резким запахом кожи. Ненавидит каждый полупустой флакон дорогих духов от Givenchy, Marc Jacobs и Gucci, которыми, кажется, заставлен здесь каждый сантиметр. Ненавидит кучи забытых, блестящих монет, разбросанных повсюду. Ненавидит брошенные, свернутые денежные купюры, пакетик с травкой, спрятанный в выдвижном ящике рядом со стеклянным пузырьком кокаина и тремя забытыми айподами, и он до глубины души ненавидит, что на стенах не развешаны постеры, на полках нет книг, дисков или… вообще ничего нет. Здесь лишь оставленный неряшливым ребенком мусор. Просто искусственное, чистое ничто. Но таков мир, не так ли? Он поднимает руки в воздух над головой, прогоняет мысли, позволяя теплому золотому солнцу укрыть своими лучами его руки. – Он накурен? – хмыкает Луи, чувствуя покалывающее тепло на коже. Он сжимает руки и опускает их на кровать, пряча подальше от солнца и воздуха. Ему нужна темнота. – Наверное, – рассеянно отвечает Лиам. – Я предлагал ему сходить со мной в спортзал, но он сказал, что хочет насладиться тишиной. Подумать о всяком. Он пиздец странный, – закатывает глаза, останавливаясь, чтобы выбрать, какой из жилетов надеть. – Ему нужны друзья. Луи глухо смеется, рассматривая белый потолок. В этой квартире все слишком белое. – Разве их нет? Мы его друзья. В ответ парень многозначительно закатывает глаза, удаляясь из комнаты. – Я скоро, – скучающим тоном бросает через плечо. – Только приму душ. Ладно. Славно поболтали. С тяжелым вздохом Луи заставляет себя встать с кровати, чувствуя накатывающую необъяснимую усталость. Хотя, может, не такую уж и необъяснимую. Его смена в пабе длилась дольше, чем предполагалось, в неожиданно бурную ночь четверга, из-за которой он не мог закончить свой рабочий день раньше двух. Вдобавок в пабе выступала группа – единственная местная группа, которую он не высмеивает, и которая даже нравится Луи – так что он не смог устоять и уйти домой раньше четырех. Ему нравится оставаться до конца выступления этих ребят. Нравится смотреть, как они играют на музыкальных инструментах, нравится наблюдать, как они выкладываются на сцене и уходят в отрыв, иногда он даже протягивает им кулачок, здороваясь, если он в подходящем настроении. Есть что-то приятно переполняющее изнутри в этой атмосфере, на миг кажущееся возвышенным и неприкосновенным, а в конце, когда гасят свет и оседает пыль, все снова становится на свои места, обретает прежний окрас – скучный и серый. Когда инструменты убирают обратно в чехлы и поднимают с земли упавшие сет-листы уже освободившимися от гитары руками, когда усилители выключены, а микрофоны безжизненно стоят, повесив головы – тогда все вдруг становится всепоглощающе реальным. Всего пара песен, граничащих между их собственной вселенной и опостылевшим миром. Разве это не забавно? Луи думает, что забавно. Он до невозможности влюблен в музыку, а в живую музыку еще больше, но он находит довольно забавным момент, когда чары спадают, реальность тяжелым грузом обрушивается на плечи, а и без того зыбкие иллюзии трещат по швам, напоминая, вопя о том, что мир не такой, каким казался. Когда все ноты отыграны, гитары наглухо зачехлены и ударная установка разобрана – все это перестает быть мелодией вдохновения. Теперь это просто кучка жалких отбросов на сцене, выступающих в паршивом пабе, потому, что нет, нет никакого уникального, звёздного шанса, упущен момент, а другого никогда и не будет. Такова суровая реальность. Дабы не развалиться на запчасти от усталости, Луи массажирует свои ноющие мышцы. Сейчас бы не помешало сходить к Мэтью и хорошенько выспаться перед следующей сменой. Только он, естественно, этого не делает, направляясь в конец коридора к закрытой двери. Всегда закрытой, всегда с табличкой «Не беспокоить». Читая надпись, Луи усмехается почти теплой улыбкой. – Брате-е-ц, – зовет он, сотрясая тишину, настырно тарабаня по двери костяшками пальцев. Он же знает, как тот это ненавидит. Именно поэтому стучит громче. За дверью слышится тихое бормотание, приближающиеся шаги и покашливание. Дверь со скрипом открывается. И вот он. Поэтично-красивый, загадочный, спрятанный ото всех маленький, не огранённый алмаз: Зейн Малик. Он ослепительно красив, ослепительно, и единственная причина, по которой Луи еще не упал перед ним на колени, чтобы прямо так, глубоко и жарко, это то, что он сводный брат Лиама, и в этом есть своя странность. Луи уверен, что Лиам снесет его голову, если он окажется в опасной близости к члену Зейна. Он никогда об этом не спрашивал, никогда не озвучивал этого вслух. Но это то, что есть. Агрессивная, излишне опекающая манера поведения Лиама это лучшее проявление любви и привязанности, на которое он способен. – Зейни, – счастливо мурлычет он, улыбаясь. – Я так скучал по тебе и твоей задымленной травкой комнате. Зейн медленно моргает. – Мы же виделись утром, – тихо бормочет он, потирая нос рукавом своего черного реглана, с выцветшей красной надписью «HIGH»*на груди. В этом весь Зейн, лучше и не опишешь. – Это еще не значит, что я не могу по тебе соскучиться, – язвит он, тыкая пальцем в кончик носа брюнета, что заставляет того метнуть на Луи недовольный взгляд и улыбнуться. Только Зейн может делать это одновременно. – Ну все, ладно, – бормочет он, уворачиваясь от надоедливой руки, и ухмыляется одним уголком рта. – Тебе скучно? Покурить хочешь? Господи, этот парень такой предсказуемый. – Не-а, – не проявляет интереса Луи, заглядывая в комнату через плечо Зейна. – Просто нечем заняться. Лиам в душе. И я, наверное, скоро пойду домой. Зейн молча приподнимает бровь, пропуская в комнату Луи, сам усаживаясь обратно на кровать. Интерьер комнаты Зейна обставлен в стиле лампы джина – внутри нее точно также, он не сомневается. Насыщенные, яркие цвета, множество подушек и странных ламп с узорами из цветного стекла. Стену украшает огромный гобелен ручной работы, неподалеку стоит высокий кальян (он определенно выше Луи, хотя сам Луи не хотел этого признавать, несмотря на непрекращающийся поток подколов Лиама), и в воздухе витают запахи кедра и мускуса. Если давать определение этой комнате, Луи бы выбрал слово «уютная». Еще «впечатляющая» – у Зейна здесь тонны комиксов и книг (все отобраны с хорошим вкусом и находятся в прекрасном состоянии), а в углу возле шкафа одиноко стоит ретро проигрыватель для пластинок, в компании одной свечи. Зейн называет это «местом для медитаций», но Луи ни разу не видел, чтобы тот здесь мысленно уходил в астрал в позе лотоса. И все же он умеет находить хорошее применение вещам – у него просто сумасшедшая коллекция пластинок, которой Зейн очень гордится (у него есть все существующие виниловые пластинки Стиви Уандера и Майкла Джексона, о чем он трещит каждый день – просто невинное напоминание, конечно же), многое из коллекции – любимые пластинки Луи. Вроде The Beatles, Джорджа Харрисона, The Moody Blues и The Doors. У него есть даже Mamas and the Papas. А благодаря Луи еще и кое-что из Velvet Underground. Прекрасная коллекция, одним словом. Комната тоже замечательная. Иногда нахождение в ней вызывает у Луи головную боль, но в основном ему здесь очень комфортно. Это больше похоже на дом, чем все те съемные квартиры, в которых он периодически останавливается. В отличие от них, квартира Лиама и Зейна – постоянна. Единственная постоянная вещь в жизни Луи. – Ну, Зейни, как дела? – интересуется он, шлепаясь на компьютерное кресло. Лаймово-зеленое и скрипучее. Зейн пожимает плечами. – Отлично, я думаю. А у тебя? – Тоже, – Луи кивает, указывая пальцем в сторону светящегося, переливающегося всеми цветами кристалла. Прямо сейчас он зажигается лимонно-желтым. Зейн просто безумец. Где он достал эту штуку? Зейн сидит на кровати со скрещенными ногами и скучающим видом, наблюдая за Луи. Слишком тихий. Его общество – абсолют спокойствия. Никакой суеты. Наверное, именно поэтому Луи так нравится этот парень – они оба чувствуют себя комфортно, просто сидя в тишине, и Луи не нужно придумывать, что сказать, потому что Зейну абсолютно все равно. Это приятно. – Что читаешь? – спрашивает он, спустя какое-то время, заметив лежавшую на столе открытую книгу. Зейн пожимает плечами, устало глядя на обложку. – Про парня, который инвертирует сны и реальность. Он живет, не зная, что правда, а что выдумка. – Это история из жизни? – Я не думаю. Но состояние вполне реально. – Разве? – Думаю, да. – Фантастика, – бормочет Луи, ленивым взглядом скользя по обложке. На ней изображены довольно необычные фигуры и намешаны оттенки разных цветов. Он замечает это лишь краем глаза, смотря сквозь книгу немигающим взглядом, на какое-то время выпадая из реальности. Он иногда теряет связь с действительностью, но поделать с этим ничего не может. Там тихо. И спокойно. – Ты никогда не задумывался над тем, что наши сны на самом деле это наша реальность? А то, что мы принимаем за нашу реальность, – Зейн обводит руками комнату, пристально глядя на Луи, – в действительности лишь наши сны? Господь Всемогущий, Зейн. Мозг Луи – не чей-то рот, его не нужно ебать. – Ну, надеюсь, это неправда, – Луи издает полу смешок, туман спадает с глаз, и он криво улыбается, глядя перед собой на черного ворона. Какое точное определение Зейна. Черный ворон. Черный дрозд. Blackbird singing in the dead of night… – Почему же? – в недоумении спрашивает Зейн. Наклоняет голову, и выбившаяся воронья прядь спадает на темно-карие глаза. У него бесконечно длинные ресницы. Как он не цепляется ими за люстры и не запутывается в потолочных вентиляторах? – Тебе не нравятся твои сны? – Мне не снятся сны, Зейни. Мой сон лишен историй, – он улыбается потрескавшимися губами. В ответ Зейн лишь коротко и грустно улыбается, так коротко, что можно не заметить. – Всем снятся сны, Томмо. – Это доказанный факт? – Доказанный, – кивает Зейн. – Ну, все может быть, – ему не нравится эта тема. Не нравится это гадко ползущее ощущение, будто Зейн испытывает к нему сочувствие. – Так ты слышал о новой игрушке Лиама? К счастью, предыдущую тему можно считать задвинутой, заменяя более безопасной. Он больше не чувствует странный взгляд Зейна, поскольку тот закатывает глаза, заваливаясь на кровать спиной и подкладывая одну руку под голову. – Ты знаешь, как я ненавижу вашу игру. Это тупость. – Знаю, – мычит Луи, ну совсем понимая, к какому утверждению это относится. – Все равно. Это весело. – Хм. – Мне кажется, он в какой-то степени уже ненавидит меня. А так, как он пользуется всеобщей любовью, это довольно забавно, – он поворачивается в сторону Зейна, ухмыляясь. – Ну же, признай, что это капельку весело. Зейн непонимающе смотрит, выгибая одну бровь и расположив руку на грудной клетке. Он абсолютно расслаблен и непозволительно прекрасен. – Ну и кто на этот раз? Кто твоя новая игрушка для секса? На ком ты проектируешь свои личные неудачи и злость? На кого ты теперь натравливаешь своих внутренних демонов, которые заставляют тебя нести им новую добычу? Это было брошено предельно сухо, что вызывает у Луи смех. – Ладно, ладно, ясно, – улыбка Луи слегка натянутая, руки выставлены вперед в шутливом оборонительном жесте. – Не нуждаюсь в психоанализе, профессор. На лице Зейна появляется слабая тень улыбки, Луи благодарно посылает ответную, все еще чувствуя расползающийся рой раздраженных мурашек, щекочущих его затылок. – Его зовут Гарри Стайлс, – обычным тоном объявляет Луи, стараясь звучать более расслабленно. Он ерзает, скрещивая ноги и просовывая под бёдра руки, усаживаясь на них. Он не может достать пола ногами со стула Зейна. Это злит. – Слышал о нем? Он учится с тобой и Лиамом в одной школе. И едва заметная тень улыбки бесследно испаряется. – Гарри? Твоя цель – Гарри? – приподнимается, опираясь на локти и хмуря лоб, формируя длинную и глубокую складку на слишком идеальном лбу, чтобы хмурить его. – И нахуя вам это? Луи кривит губы, приподнимая брови. – Тебе-то какая разница? – Он хороший парень, Томмо. Хороший и порядочный. – Разве? Мне он показался кретином. – Он хороший, – упрямо настаивает Зейн, снова опускаясь. – Я не много с ним разговаривал, но каждый раз он был вежлив. С ним легко общаться. Он не похож на придурка – а это, знаешь ли, сейчас редкость. Луи что-то бурчит, неохотно соглашаясь. Значит, Гарри Стайлс вежливый. Поэтому Зейн и весь остальной мир так его любят? Поэтому Лиам чувствует себя загнанным в угол? Должно быть что-то ещё. – Он веселый? Зейн пожимает плечами. – Я не знаю. Как-то не было возможности узнать. – Он часто флиртует? Он цепляющий? – Эм. Цепляет, да, наверное. Не до дрожи, но да, что-то в нем есть. – И что это значит? Он может первым заговорить с человеком? Он всегда такой правильный? В разговоре он кладет руку на плечо собеседнику? У Зейна взлетает вторая бровь, выражая крайнее недовольство, и при этом он выглядит так, будто сошел со страниц учебника по истории Эдвардианской эпохи. – Ты увлекся. Слишком детально, не думаешь? – Просто пытаюсь понять его, – вздыхает Луи, отвлекаясь, чтобы рассмотреть свои ногти. Он рассеянно сгибает пальцы, прокручивая в голове слова Зейна. Стайлс не веселый, не кокетливый, и все равно цепляет. Фантастика. – Знаешь, я не собираюсь принимать в этом участие. Не хочу помогать тебе с тем, что вы задумали, – добавляет Зейн, вторгаясь в молчаливые размышления Луи. Мысли разлетаются, взгляд снова привлекает воронья фигура. – Мне он нравится. Он хороший. Тихий, да. Немного скучный, возможно. Но он кажется вполне порядочным и умным, достаточно умным для того, чтобы не спать с кем попало. И я не собираюсь помогать тебе в вашем тупом плане по соблазнению Стайлса. Никогда не нравилось дерьмо, которым вы с Лиамом занимаетесь. А сейчас – тем более, – голос, с которым он это говорит, бархатно-мягкий и плавный, но слова холодные, ментоловые, морозят воздух, от чего на руках и затылке Луи дыбом встают волоски. Зейн никогда не был тем, кто учил Луи как жить. Никогда не осуждал. Но он всегда как-то необычно реагировал, когда тема касалась Луи. Он часто поджимал губы и кивал каждый раз, когда слышал о грязной славе Томлинсона, желая поскорее закончить этот разговор. Оставляя горечь во рту Луи и глухо бьющееся о грудную клетку сердце. Будто Зейн лучшего мнения о Луи. Но это же смешно. Оборжаться можно. Луи это не нужно, пусть оставит себе. Луи сжимает губы в тонкую линию и отводит взгляд от ворона, чувствуя, как запах фимиама медленно закупоривает лёгкие. – Знаю, – вскипает, чувствуя нарастающий зуд раздражения под ногтями, вытягивает руки из-под ног, начиная крутить пуговицы на своей куртке. Он встает, медленно касаясь пола стопами и задумчиво рассматривая гигантский рисунок глаза на стене. – Я знаю, Зейн. Спасибо. Я не просил твоей гребаной помощи. – Хорошо, – он спокойно кивает. – Хорошо, – скрипит зубами Луи, чувствуя, как под кожей покалывает раздражение. Он не хороший человек. И что с того? Он не собирается чувствовать себя виноватым за то, как обошлась с ним жизнь. И уж точно не собирается из-за этого ныть. Его все равно не перекроить. – Он будет моим уже через неделю, – уверенно и слишком громко в затянувшейся тишине, объявляет Луи. Он наклоняет голову, пытаясь пересечься взглядом с Зейном. Тот все так же смотрит на него в ответ, развалившись на кровати, глаза бездонные, темные, а взгляд расслабленный, всё-понимающий. – К концу следующей недели этот вопрос будет решен. И вся эта хуйня закончится. – Ты уверен, что сможешь очаровать этого ребенка настолько, что он разрушит свое будущее и настоящее образование? Просто от того, что ты умеешь работать своим ртом? – Зейн даже не пытается быть грубым. Он не пытается специально задеть его, его голос совершенно спокоен. Он просто говорит правду. Но Луи не собирается извиняться за то, кто он, и что делает. – Конечно, – самоуверенно посмеивается. Слишком наигранно, но ему глубоко плевать. – Да, я уверен. Зейн лишь кивает, медленно и растянуто, словно топлёный мёд. – Хорошо, – пожимает плечами. – Хорошо. Не отводя взгляда, Луи чувствует, как жжет и душит воротник футболки. – Я пойду, – говорит, отступая к двери. Он демонстрирует поддельную хладнокровность, дьявольски улыбаясь. – Передай Лиаму, что я напишу ему завтра, ладно? Зейн кивает. Его руки лежат на коленях, пальцы переплетены в замок. Его взгляд погружен в никуда, будто сейчас он где-то за пределами этого мира. Может, это и есть медитация. – Увидимся завтра, – выдыхает Луи, держа руку на дверной ручке. Сейчас он хочет уйти и немного поспать. Сегодняшний день его раздавил. – Да, может быть. Скорей всего так и будет. Я иду на занятия. Луи приподнимает брови, поворачивая ручку. Это хорошо. – Да ну? – Ага, – мычит Зейн, и отводит затуманенный взгляд к окну. – Иногда мне нравится школа. Стены дома начинают давить. Иногда. Неисправимый философ. – Ну, хорошо. Тогда до завтра, милый братец, – и прежде чем Зейн успевать сказать очередную нелепую, философскую вещь, Луи посылает ему быстрый воздушный поцелуй и исчезает, загоняя слова Зейна глубоко в подкорку. ** ‘Удачи сегодня. Не разочаруй меня’ Луи читает сообщение и тушит третью по счету выкуренную сигарету. Третью, за последние семь минут. Грёбаный Лиам. Назойливая, приставучая мошка. Луи бросает на землю тлеющий окурок, выдыхая и наблюдая за вздымающимся к небу табачным дымом, убирая телефон обратно в карман. Он чувствует пузырящееся под кожей предвкушение. Луи пришел в библиотеку точно в то же время, в которое был здесь вчера, надеясь застать Стайлса, но пока тщетно. Уже можно считать этот день обреченным на неудачу? Луи вдруг осознает, что каждая его слежка за Стайлсом заканчивалась или начиналась в библиотеке. С первого дня его всегда можно было здесь найти. От этого еще страннее и мучительней. Ведь если Луи отпугнул его на самый край света, он понятия не имеет, где его искать. Ни одной идеи. Поэтому, он здесь. Курит как паровоз, нещадно ковыряя землю носком, ловя неодобрительные взгляды прохожих, что не может не раздражать. Лиам продолжает донимать его сообщениями и быть полным говнюком, а время плавится, тянется патокой, и все вокруг такое нагнетающее. Может, Зейн знает, где сейчас Стайлс. Он уже тянется к телефону, чтобы набрать его и взять еще одну сигарету, краем глаза вдруг замечая знакомую взлохмаченную фигуру в коричневом свитере, замершую в неуклюжей позе, его белые конверсы кажутся гигантскими. Если зрение все-таки не изменяет Луи, это тот самый, единственный и неповторимый мистер Гарри Стайлс. Неужели только что мир повернулся к Луи лицом, а не тем местом, которым поворачивается обычно? Выпрямляет спину (до этого он спиной подпирал большое старое дерево у пруда на заднем дворе), и концентрирует все свое внимание на парне с белыми наушниками и слишком большим рюкзаком на спине. Да, определенно, это он. И прямо сейчас он направляется к библиотеке. Бог есть, и он сегодня очень мил. Сдерживая победный клич и сопровождающий вздох облегчения, Луи отталкивает себя от дерева и с впечатляющей скоростью приближается почти впритык к Стайлсу, слава богу, что тот витает где-то в облаках и ничего вокруг не замечает, привычно устремив взгляд в пол и покачивая головой, в такт играющей в наушниках музыке. И, к счастью, он не видит этот одиночный марафон в исполнении Луи, который даже успевает слегка упариться, и его уложенная челка спадает на глаза. Браво. Теперь он потный красавчик с грязной головой. Луи уже практически готов заговорить с Гарри, когда он вдруг останавливает себя и плавно отступает назад. К Стайлсу кто-то приближается. Какая-то девчонка со смазливым личиком мило ему улыбается. Останавливает Стайлса и мгновенно расцветает. Луи почти слышит, как ее лицо трескается по швам от улыбки. Девчонка успешно завоёвывает его внимание, уже поглаживая его руку своей. Это может показаться не стоящим внимания, но для Луи это как раз то, что нужно. Он ведь должен как-то проверить Гарри в общении с другими людьми. Луи еще ни разу не видел цельного диалога Гарри хоть с кем-нибудь, чтобы составить для себя полную картину. Ему нужны ответы. Так что он просто молча отступает в сторону, следя за двумя фигурами. Гарри расплывается в приветливой улыбке, вытягивая оба наушника из ушей, предоставляя всё свое внимание девушке напротив. Ладно. Значит, он приветлив и открыт к общению. Это хорошо. Находясь за пределами их слышимости, Луи пытается читать по губам, что говорит Стайлс и эта девчонка. Кажется, Стайлс сейчас сказал что-то вроде: «Хэй, ага…да». Его улыбка ослепляет. Открытая, вежливая и светлая. Нужно признать, это действительно выглядит волшебно. Неудивительно, что вокруг него вечно вьются девушки. В этом есть смысл. Девчонка начинает что-то быстро болтать, плавно отбрасывая густые волосы назад. В светлых прядях запутывается солнце, но Стайлс, видимо, больше заинтересован тем, что она говорит. Блондинка не умолкает уже минуту, а Стайлс лишь внимательно её слушает, иногда кивая, иногда улыбаясь своей ангельской улыбкой. Одна рука путает наушники, вторая покоится в его кармане; он действительно сосредоточен только на её болтовне. На самом деле сосредоточен. Он не выглядит скучающим или раздраженным. Из всего этого можно сделать вывод. Гарри Стайлс отделается от Луи Томлинсона уже на первой минуте их разговора, но он прослушает любую, даже 24-х часовую лекцию от любого другого, кто с ним заговорит. Как это льстит. Вздыхая, Луи опускает взгляд, чувствуя себя немного уколотым таким холодным отношением. Луи не нравится Стайлсу, и теперь это еще более очевидно. На что Луи плевать, кстати говоря, но блять. Он что, не зацепил его даже внешне? Спустя еще пять минут девчонка перестает тараторить, улыбаясь ему на прощание и махая рукой, делая эту штуку, когда отходишь от человека, не поворачиваясь спиной, смотря прямо в глаза как можно дольше, оттягивая момент прощания. Ага, она прямо сейчас это делает. Луи не сдерживает ухмылку. Стайлс явно популярен среди девушек. Возможно потому, что он больше обращает внимание на то, что они говорят, а не просто пялится. И еще потому, что он чертовски очаровательный. Может это и есть рецепт всеобщей любви? Просто быть вежливым и приятным. Как там говорится? В той известной цитате. Что-то вроде: «Если ты всем нравишься, значит, ты делаешь что-то неправильно». Все обожают Гарри Стайлса, потому что он умный, милый, вежливый, а еще потому, что он новичок. Ничего сверхъестественного или необычного. Просто человек с набором зубов, парой глаз и теплыми свитерами. Тогда почему он не улыбается Луи? Стайлс не дает ему додумать, уже подходя к дверям библиотеки. Луи пулей срывается с места, галопом (Луи предпочитает не думать об этом) устремляясь вслед за ним, почти хрипя от усилий. Боже, он вообще не в форме. Луи успевает ухватиться за ручку прежде, чем ее касается Стайлс. Вместо этого он вцепляется в руку Луи. Судьба, ты так добра сегодня. Иисус, ты тоже молодец. Благодарю. – Ой, изви… – прерывается Стайлс, встречаясь сине-зелеными глазами с Луи. И вдруг они темнеют. Прекрасно. – А, это ты, – разом выдыхает Гарри, как сдувшийся воздушный шарик. Недоволен. Луи недоволен и оскорблён. Но он не показывает этого, приподнимая одну бровь, когда Стайлс опускает руку. – Какой необычный способ поздороваться, – острит Луи, рукой указывая на дверь, пропуская Гарри вперед. – После Вас. Гарри смущен, краска медленно начинает заливать его щеки. – Прости, – пристыженно говорит он, склоняя голову немного вбок, чтобы поймать взгляд Луи. – Это было грубо. – Это было честно, – пожимает плечами. – Нельзя обижаться на честность. Гарри удивленно выгибает бровь. – Наверное. – Ты можешь пройти первым, давай. Мне не нужно держать тебя за руку, чтобы открыть дверь. Щеки Стайлса снова краснеют. – Я не… – Я знаю, – Луи смеется. Псевдоулыбаться он мастер. Его тело изо всех сил старается уловить каждый сигнал, исходящий от Стайлса. – Я просто придурок. Заходи. Благодарно улыбаясь, Стайлс проходит, придерживая дверь для Луи. Скорее из вынужденной вежливости, чем от искреннего побуждения. Натянутая улыбка и напряженные плечи Стайлса вызывают у Томлинсона желание звонко рассмеяться, пронося эхо по всей библиотеке, рассеивая его в пустых коридорах. Как и вчера, в библиотеке темно и тихо, и только приглушенные голоса и шелест переворачивающихся страниц нарушают абсолютный покой. – Так, эм… – прочищая горло, неожиданно заговаривает Стайлс, и неуверенность в его голосе удивляет Луи. Парень идет впереди, на несколько шагов дальше от Томлинсона, чтобы сохранить дистанцию, но не такую большую, как обычно. – Что ты, э-э, здесь делаешь? – Ты серьезно снова спрашиваешь меня, что я здесь делаю? – нападает Луи. Кривит губы в ухмылке и скользит рукой в задний карман своих джинсов, следя за каждым шагом парня. – Да, – Стайлс кивает, глядя на него усталыми глазами. Луи ухмыляется шире. Они двигаются вглубь помещения, в самый его конец – к тому самому скрытому в темноте столу, который Луи едва не развалил. – Узнать, здесь ли ты, – коротко отвечает. Он понимает, что слишком напирает и снова забегает вперед, но он должен как-то дать понять ему о своих намерениях, если из этого вообще что-либо выйдет. В ответ Стайлс лишь многозначительно закатывает глаза. Он даже не пытается это скрыть и совсем не выглядит сожалеющим за свое поведение, встречаясь взглядом с Луи. Губы плотно сжаты. Луи не может сдержать вырвавшийся смешок. – Не совсем то, что ты хотел услышать, да? – спрашивает парень, все еще подрагивающим от веселья голосом. Они подходят к столу, Стайлс тяжело скидывает рюкзак. Стараясь не мешать, Луи держится в стороне, на несколько шагов позади, руки в карманах. Стайлс методично расстегивает рюкзак, по одному вытаскивает каждую вещь и складывает возле себя на столе, в полуразвернутом от Луи положении. Очевидно, что он не забывает о присутствии Томлинсона, чувствуя его на периферии слуха. По крайней мере, он знает, что Луи здесь. Это уже маленькая победа. Тишина повисает (Луи успевает заметить, что этот ребенок сегодня взял с собой виноград). А затем Стайлс поднимает на него серьезный взгляд, брови сведены вместе, глаза широко открыты, пронзительно, будто пытаясь распилить Луи. – Не хочу показаться грубым. – Хорошо. – Но я не удивлён, что ты здесь… по этой причине. Луи издает полусмешок. – Чёрт, – улыбается, покачиваясь с носка на пятку. – Ненавижу быть предсказуемым, – подмигивает, на что Стайлс закатывает глаза. Но, оу. Что это на щеках? Они снова вспыхивают красным. – Только я не понимаю, почему ты так зациклился. Мне нужно учиться, ладно? У меня тонны домашней работы, и я действительно не могу понять, чего ты хочешь от меня. Мне на самом деле еще нужно много чего сделать перед работой. Вот как. И какой следующий план? – Ладно, – угасает Луи, задумчиво жуя нижнюю губу. Прокручивает в голове сложившийся диалог, пытаясь ухватиться за спасительную веревку, пока Стайлс возится со своим рюкзаком, наклонив голову. – Ты сказал: «перед работой». Где ты работаешь? И, окей. Сейчас это звучит жутко. – Это не должно было прозвучать навязчиво, – добавляет он, поднимая руки в оборонительном жесте. Гарри бросает в него быстрый взгляд. – Но зачем? – Что зачем? – Зачем тебе знать, где я работаю? – Ну, чтобы я смог… – Пойти туда за мной? Быстрая вспышка паники. – Что? Нет… – Снова отвлекать меня? – Господи, Гарри, – смеется похолодевшим ртом, чувствуя, как кто-то вгоняет дротики ему глубоко в череп. Блять. Этот парень не любит церемониться с людьми, да? – Твои вопросы… Я теперь даже не уверен, кто из нас больше нападает – я или ты, – размышляя, говорит он. – Я просто ищу повод пригласить тебя куда-нибудь, – добавляет он для верности. Стайлс снова наклоняет голову, перестает возиться с рюкзаком, опуская его на грязный ковер и вздыхая. – Слушай, мне жаль… Луи раздраженно громко выдыхает, поднимая руку, – Ну что ты. – Но мне правда нужно учиться, – твердит, не отступая. Плечи беспомощно опускаются, – И я не буду говорить тебе, где работаю, – поднимает голову, выглядит непреклонно, перекрывая все ходы. Это бесполезно, да? Луи медленно кивает, опуская взгляд на коричнево-синий ковёр с грязными пятнами и прилипшими старыми жвачками. Вкус неудачи ещё никогда не был так ощутим. Это просто… Дико расстраивает. – Окей, – тихо, больше про себя. Ему нечем парировать. Он почти ничего не знает об этом парне, не знает его интересов, с кем он общается и какой у него характер… Просто. Блять. Сейчас Луи безоружен. – Хорошо, – повторяет, смотря на пол, и только теперь понимает, насколько же, должно быть, глупо он выглядит. Он отрывает взгляд от пола, с вымученной улыбкой и твёрдым взглядом встречается взглядом со Стайлсом, возвращает руки в карманы. Что-то мелькает во взгляде парня, когда он смотрит в глаза Луи, что-то едва уловимое. Вина. Луи надеется, что это вина. Или он только что-то влюбился в Луи? Хах. – Я все понимаю, – он пытается улыбаться до морщинок в уголках глаз, несмотря на жгучее чувство разочарования. Подобного раньше никогда не происходило с ним. Это должно было сработать. Должно было. Он сглатывает, чувствуя, как горький комок в горле никак не желает рассасываться. – Я оставлю тебя в покое. Хорошего дня и все такое. Стайлс все так же смотрит на него, стоящего у стула, темные брови сведены в одну полосу, его глаза сейчас серые и тихие, такие тихие. Уже не так широко открыты, как раньше. Кусает нижнюю губу. Он ведь часто так делает, да? Луи мысленно ставит себе заметку. А нужна ли она ему? Эта заметка. Они буксуют на одном месте, и никак не могут сдвинуться. – Пока, Гарри, – говорит напоследок, отступая назад. Выдавливает последнюю улыбку и тут же сбрасывает её, когда поворачивается спиной и уходит. Это какое-то чертово безумие. И это было важно. Ебаная необходимость для Луи. Но только что он с треском провалился. Возможно, все окончилось, даже не успев начаться. В кармане жужжит телефон, оповещая о сообщении от Лиама. Ну естественно, блять. ‘Есть прогресс?’ Игнорирует, проталкивая телефон в задний карман. Полный пиздец. Он толкает рукой дверь, предпочитая уйти из библиотеки раньше, чем его задушит пыль. – Эй, Томмо! – чей-то голос врезается в спину, как только Луи выходит из склепа к солнцу. Он останавливается, чувствуя только сосущее раздражение (сейчас он не в лучшем настроении для разговоров), но облегченно выдыхает, когда видит приближающуюся фигуру Зейна. Он одет в яркую хипповую футболку, черные джинсы и сандалии. – Эй, чувак, – здоровается Луи, пожимая Зейну руку и по-дружески хлопая его по спине. Зейн коротко кивает, поднимает голову к небу. – Ты давно здесь? – спрашивает Луи. – Нет, – рассматривая облака, отвечает Зейн. Его ресницы отбрасывают на щеки маленькие тени. Поистине божье творение. Ну почему не Зейн его цель? Луи тоскливо вздыхает. Настолько, насколько способна его черствая душа. – Денёк выдался дерьмовый. Не хочешь сходить в паб? Зейн переводит взгляд на Луи, кивает, соглашаясь. – Хочу, – и вот они уже движутся в направлении паба. – Почему дерьмовый? Теперь Луи чувствует другую вспышку тоски и насквозь прожигающее отчаяние, – Потому что я смог привлечь даже Лиама, мать его, Пейна, но по какой-то причине не могу добиться от Гарри блядского Стайлса уделить мне хотя бы минуту, – кривит лицо. В какой-то момент Зейн остается тихим, щебетание птиц и низкий гул голосов заполняет все пространство вокруг них. – Тогда, может тебе не стоит спать с ним? Луи вздыхает. Да. Может. ** Они занимают место за крайним столиком - до блеска натертым, но от того не имеющим лучший вид, столиком, недалеко от туалетной комнаты. Освещение в пабе слишком слабое. Луи не может разобрать надпись на стакане. Настроение, благодаря Стайлсу и Лиаму, упало в ноль. Он до сих пор не ответил на сообщения Пейна, который секунду назад прислал еще одно: ‘Сочту это за хороший знак’ Луи хочет утопить телефон в ближайшем водоёме. Но при его удаче, речная русалка кинет его обратно Луи в лицо. К счастью, он в компании Зейна, который не обращает на него никакого внимания. Всё это время он сидит, избегая зрительного контакта с Луи, и терзает, разрывая салфетки на кусочки, и иногда бормочит себе что-то под нос, пока Луи с жадностью поглощает свой обед (Зейн сказал, что угощает, закатывая глаза, будто это и так не было очевидно), атмосфера предельно спокойная и ненавязчивая, так что угнетающее чувство провала медленно отступает. А затем Зейн вдруг говорит. – Гарри хороший парень, Томмо, – начинает Зейн, и Луи давится чипсами. Зейн поднимает глаза, реагируя на звук, водит пальцами по конденсату на стакане, и негромко продолжает объяснять прокуренным голосом. – Не втягивайте его в свои игры, он этого не заслуживает. Луи фыркает, совсем не чувствуя жалости к парню. К этому мелкому засранцу. – Поверь мне, Зейн. Никто никуда его не втягивает, – криво усмехается. – Ты понимаешь, о чем я. Просто перестань заниматься этим дерьмом, – говорит Зейн, не отступая. Темные глаза хорошо заметны даже в тусклом освещении. Как необычно – темнота сквозь тьму. Его щеки покрыты жесткой щетиной. – В этой школе не так много людей, чье общество мне приятно.Так вот он один таких. И он довольно умён. Блестяще умён, даже. Людям он нравится из-за смазливой мордашки, да, но не только поэтому. Он не представляет ни малейшей угрозы, он совсем не опасен. Несмотря на то, что надумал себе Лиам, Гарри ничего не имеет против него. Хм. Ну, что ж. Возможно. – Ага, – соглашается Луи в ответ, вертит в руках чипс и задумчиво рассматривает. Зейн в этому время внимательно смотрит ему в глаза. – Я могу поговорить с Лиамом, если хочешь, – предлагает он. Если он предлагает поговорить с Лиамом, то это явно потому, что знает, что тот его послушает. Всегда слушает. (Хотя никогда этого не признает). Часть Луи задумывается принять предложение. Но другая часть… Дело в том, что Луи хорош в этом. Неподражаем. Никогда не проигрывает. Никогда. Он уже имел дело с замкнутыми, застенчивыми и недоступными. Тогда с чего вдруг Стайлсу становиться исключением? И суть в том, что Луи не позволит. Он не оставит это просто так. Нет, он всецело настроен установить новый рекорд. Они всегда, всегда поддаются. – Я не знаю, чувак, – раздумывая, произносит Луи, стряхивает с тарелки крошки чипсов и вытирает руки об уже использованную салфетку. Жирными пальцами рвёт тонкую материю, кусочки прилипают к его коже. – В смысле… Это бесит, да. Чертовски. Особенно потому, что этот случай единственный, который… – он хочет сказать – «имеет смысл» – но не говорит. – Это раздражает, дико, но это лишь означает, что в ход нужно пускать тяжелую артиллерию. Зейн закатывает глаза, делая большой глоток. Взгляд твердый, немигающий. Луи не сдерживает ухмылку. – И, в конце концов, это что-то вроде вызова, – обдумывает свои слова Луи, чувствуя опускающееся на плечи спокойствие взамен тяжести. Вызов. Луи любит вызовы. – Мне просто любопытно, как долго это будет продолжаться до тех пор, пока я не заполучу его, – тихое осознание собственных слов поражает, накатывает, внутривенно вводит ему жидкую уверенность. Он так сильно в этом нуждается. Он улыбается уже оживший. Зейн наблюдает за ним мрачным, застывшим взглядом, губы сжаты в одну тонкую линию, – Как скажешь, – сдаётся он, но в голосе проскальзывает давящая грусть. Раздражение воспаляет его чуть сильнее, чем должно. Луи допивает оставшуюся в стакане жидкость. – Пойдём, – ворчит под пристальным взглядом Зейна. Они забирают свои вещи, Зейн оплачивает счёт, и выходят из темноты паба на свежий воздух, яркий свет ослепляет Луи. Оставшуюся дорогу домой они идут в тишине, пока Луи обдумывает новый план действий.