Gods&Monsters

Little Shadow—Yeah Yeah Yeahs

Найл Хоран будет здесь через три дня. Все это время Луи совершенно не думал о будущей «операции» и предпочел бы вовсе о ней забыть, если бы не назойливый Лиам, который каждый день присылал ему сообщения с напоминаниями и злобно сверкал глазами каждый раз, когда упоминали имя Элис Хоран. Несмотря на то, что миссию разведчика он выполнил довольно бестолково, кое-какие мысли у него есть. В день приезда Хорана Луи будет находиться в квартире Зейна и Лиама, куда должен будет прийти и сам Хоран для «ознакомительного визита». Лиам скорей всего пошлет пропитанное лживым добродушием приглашение Элис с предложением познакомить Найла с некоторыми его сверстниками, что будут на Благотворительном балу на следующей неделе. Организаторами вечера, к слову, до сих пор являются семья Зейна и Лиама, что, безусловно, радует. Особенно радует это Лиама, который немного угомонился и стал реже корчить ебало. Вот такой вот план. Правда, есть одно но. Хоран будет здесь через три дня. И за эти же три дня Луи нужно будет обработать другого непредсказуемого подростка с розовыми губами и торопливыми руками. И для этого снова нужно будет сильно постараться. Снова. Несмотря на то, что прошло уже три недели с момента их знакомства, а у их отношений еще нет точки опоры. Три недели. Мысль мелькает в голове одновременно с тем, как в его легкие поступает приятная прохлада от подожженной сигареты, зажатой грязными пальцами. Луи застывшим взглядом смотрит на засыпающий город. Густой туман заботливо обволакивает улицы и дома маленьким защищающим пледом, охраняя их сон своими объятиями. На небе совсем нет звезд, виден лишь едва заметный ореол луны. А еще Хоран будет здесь через три дня. Об этом нельзя забывать. И Луи, действительно, следовало бы начать изучать его. Сделать уже хоть что-нибудь. Пройтись по территории школы, расспросить о нем богатеньких деток с семейными связями и запастись информацией, как белка запасается орехами. Здесь почти не бывает секретов, их слишком легко выведать. В этом маленьком городе живут люди с маленькими мозгами, и Луи может подобрать ключ к каждому из них. Здесь забыли о понятии «преданность». Все жители этого города здесь заботятся только о своем образе и благосостоянии. Реальность такова. Их волнуют только они сами, никто не заботится о других. Рафинированные, серые, безликие копии друг друга. Они не живут – лишь незаконно расходуют кислород. Нет «других», «особенных», «запоминающихся». Даже темы для разговоров не меняются, как и грязные сплетни. Каждый житель, подросток, ребенок, взрослый – неодушевленные предметы с одинаковым содержанием. Каждый день, гуляя по бумажным улицам, можно услышать одну и ту же музыку, звучащую из однотипных телефонов в руках одинаковых детей в одинаковой одежде. Жизнь здесь подобно дню сурка – скучная, заезженная, предсказуемая. Любую информацию здесь можно достать, не напрягаясь. Особенно о ком-то новеньком, о ком-то не из их круга, о ком-то, кто только собирается стать безликой массой. Эта трясина рано или поздно поглотит его целиком. Тихий унылый смешок собственным мыслям уносит порывом ветра и путает в клубах сигаретного дыма. Часть по поиску информации Луи обычно преодолевает легко. Это просто для него, потому что он отличается от людей, с которыми навсегда застрял в этом городе. Он на порядок умнее. Он роется в этом улье гнилых существ и добывает необходимую информацию, в то время как никто из них ничего не подозревает, и обдумывает план «нападения», пока они заняты обсуждением последних скандалов и результатов матчей футбольных команд. Либо они слишком заняты собой, чтобы увидеть что-то дальше своего носа. Он гений этой игры. Он следил за Стайлсом несколько дней перед тем, как подобраться ближе. Наблюдал за его походкой, движением бедер и манерой говорить, изучал как он одевается и как двигаются его губы. Хотел рассмотреть, свести все в одну линию и сравнить с описаниями Лиама. И так до бесконечности. И посмотрите, в какой тупик эти «изучения» его привели. Оказалось, он не узнал о нем и малой части. И до сих пор не знает. Они не дошли даже до обмена номерами, не говоря уже о поцелуях или хотя бы о более многообещающих улыбках. Ничего, что можно было бы использовать. Луи резко выдыхает и чувствует плотный жаркий комочек, застрявший в солнечном сплетении. Подожженная сигарета не имеет к этому никакого отношения. Гарри. Чем больше он узнает мальчика через их ежедневные послеобеденные разговоры, тем больше привыкает к темпу его речи, к румянцу на щеках, внимательному взгляду, и тому, как он смущается, но не отталкивает Луи. Несмотря на эти маленькие, незначительные моменты на пути к их «дружбе», Луи все еще чувствует… Все еще кажется, будто он смотрит немое кино про Гарри – наивного и честного. Но есть в нем-то что-то еще. Что-то неизведанное, непризнанное, рвущееся наружу. С виду он довольно скромный, скучный и простой. У него гипнотическая улыбка и забавные волосы, он всегда сочетает цвета и следит за сочетаемостью узоров на одежде. Он социально приемлемый, дружелюбный, осторожный, удивительно красивый, и с ямочками, с этими детскими ямочками, идущими в контраст с его хриплым голосом, по звучанию похожим то ли на духовой инструмент, то ли на шуршание гладкой гальки, скользящей вниз со скалы. Он умеет располагать к себе. Нет никого, кто мог бы остаться к нему равнодушным. Но помимо всего этого есть что-то еще. Луи не знает, что. Ему едва удается читать его: он до сих пор не понимает, что Гарри про него думает. Но Луи уверен, что в нем точно что-то есть. Что-то уникальное в своём роде. Луи видит в Гарри какой-то любопытный искрящийся огонек. Мир Луи всегда был предсказуемым – Гарри на его фоне - что-то совсем непривычное. Еще ни разу он не чувствовал, что понимает Гарри до конца, и ни разу не чувствовал абсолютную уверенность в своих действиях. Луи не может объяснить то, что он видит и чувствует. Но. Но он точно чувствует это, когда Гарри смотрит вдаль немигающим взглядом, пытаясь утаить улыбку и чуть наклоняя голову. Он чувствует это в те редкие моменты, когда Гарри собирается что-то сказать, но внезапно останавливается. Чувствует, когда Гарри плотно сжимает пальцы, когда прикрывает рот ладошкой, громко хохоча, или когда он говорит что-то странное, приглушая слова неловким кашлем, и сразу меняет тему разговора, не дожидаясь реакции Луи. Так было вчера. Они говорили о какой-то маске для пьесы «Антигона», которую он должен был сделать на свои театральные курсы. – Мы можем украсить их как хотим, – объяснял ему Гарри, крутя в руках домашнее задание. Луи скептически окинул взглядом бумажки (он на сто процентов уверен, что не скучает по школе), осмотрел ксерокопии страниц с записями шрифтом Times New Roman и дурацкими картинками. – И это наверняка будет весело. Мне нравится заниматься творческими вещами. И мне нравится клей. – Тебе нравится клей? – немного шокировано засмеялся, потому что даже не представлял, как можно объединить слова «клей» и «нравится» в одном предложении. Гарри едва заметно покраснел, коротко улыбнулся и отвернул голову, касаясь подбородком мягкой ткани свитера на плече. – Ну, блёстки лучше держатся с помощью клея. Я не знаю. – Блёстки? – Луи повторил, округляя глаза. Сдержанные принты на одежде Гарри, классические белые конверсы, фарфоровая кожа, выразительные глаза и чувствительность – все это не вяжется с образом того, кто носит блёстки. Он скорее нечто маленькое и тихое. Совсем не тот тип, которому нравятся кричащие, яркие вещи, ребячество и вычурность… Как блёстки. Кроме того, здешние парни никогда бы не решились надеть что-то подобное. Даже Луи бы не решился. Косые осуждающие взгляды просто за слова здесь не редкое явление – даже такая безобидная херня как «мне нравится блёстки» не должна быть чем-то, что так легко слетает с языка. Не должно, если это не вписывается в шаблоны. Если бы Лиам такое сказал… Луи едва сдержал порыв засмеяться от абсурдности. Это немного сбивает с толку. Луи привык, что никому и ничему не удивляется, ведь он проницательный и может по-своему интерпретировать людей, чувствовать их и читать как открытую книгу, но… В его устоявшейся схеме появилось крохотное исключение. Маленький Гарри Стайлс. – Мне нравятся блёстки, – произнес Гарри с легкой настороженностью и неуверенно пожал плечами. – Даже очень. То есть, это красиво и, наверное, чем-то похоже на жизнь. Что? Луи тупо моргнул, снова замер, потому что – жизнь, что? Тогда Гарри быстро покашлял и снова вцепился в свой листок с заданиями, неловко пытаясь избежать зрительного контакта с Луи. – Ты читал пьесу «Антигона» в школе? – спросил твёрдым голосом, оперативно меняя тему. Именно эти маленькие моменты будоражат любопытство Луи и заставляют верить, что в Стайлсе есть что-то большее. Что-то бережно спрятанное под скучной оболочкой. Что-то, что Луи находит интересным и забавным. Другим. Но Луи никак не может уловить, что именно, потому что, в действительности, даже не понимает, а нужно ли ему вообще знать, что это… И имеет ли он на это право. Или по другим причинам. Луи не знает. От него требуется только залезть к нему в трусы – никаких потайных дверей и сердечных тайников он искать не должен. Нужно только закадрить паренька и сделать все, чтобы подпортить его дотошно идеальные оценки. Поэтому, с каждым разом он усилием воли пытается прогнать всю муть из мозгов, не давая мыслям сожрать его. Но. Что бы это ни было, это заставляет Луи чувствовать, будто он смотрит на незаконченную картину и это… Чертовски раздражает не меньше, чем интригует. Дело вот в чем: обычный парень уже давно бы сдался. К этому времени Луи бы переспал с ним уже, как минимум, несколько раз, и завершил бы задание уже в течение нескольких дней. Потому что, какими бы безразличными, скромными, или неопытными не были эти парни, никто из них не сопротивлялся так долго, зная о намерениях Луи. Многозначительных подмигиваний, нежных рук, громких, но пустых обещаний шепотом, всегда было достаточно для их быстрой капитуляции. Рано или поздно их все-таки пленяли точеные скулы, легкая небритость, острый взгляд голубых глаз и руки, идущие вниз по телу в медленном, но уверенном, темпе. Их собственные желания ломали их же барьеры. Но Гарри… Он просто наблюдает за ним. Вот, на что это похоже. Ну да, они разговаривают. И да, Гарри смеется – он ведь считает Луи смешным. И это хорошо, просто великолепно. Но когда Гарри смотрит на него так пристально и глубоко, аккуратно опустив по бокам руки, беззвучно выдыхая, и слушает, слушает каждое слово Луи каждый день, когда они встречаются, возникает ощущение, будто Гарри собирает его образ, как паззл, кусочек за кусочком, пока Луи остается ни с чем. Словно они поменялись ролями и теперь Гарри читает его, оставив книгу о себе закрытой и нетронутой на самой верхней полке, до которой не может дотянуться Луи. И тот факт, что Гарри до сих пор не раскусил Луи, делает ситуацию еще более странной. Он просто, вроде как, даёт каждому дню в компании Луи право на существование. Все иначе с обычными «случаями», когда Луи не скупится на знаки внимания, когда переступает через собственное эго, моля о свидании. Тогда все кажется очевидным. Тогда предельно ясно, куда клонит Луи, и какие цели преследует. Но в случае с Гарри ‘Давай Будем Просто Друзьями’ Стайлсом ничего не ясно. Он позволяет Луи крутиться рядом без условия, что в конце они переспят. Тогда какого вообще хера Гарри не посылает его? Как он может доверять Луи, наслаждаться его компанией, когда в этом нет… Смысла. Вся ситуация целиком не поддается объяснению и Луи медленно истощает свой организм, пытаясь что-нибудь проанализировать. Луи думает о нем слишком часто. Гарри не выветривается у него из головы. В мозгах эта муть уже сводит с ума. Луи хмуро выдыхает, делает последнюю затяжку, вытряхивает из башки давящие мысли. Воздух приятно холодит влажную кожу, забирается в протертые дыры его обтрепанных джинсовых шорт. Он делает один глубокий вдох, вбирая в грязные легкие чистый кислород. Второй вдох. Третий. Поджигает новую сигарету. Держит зажигалку подрагивающими пальцами, сложив влажную ладонь таким образом, чтобы защитить огонек от ветра, и никотин просачивается в него сквозь поры. Напряжения в нем по глотку залито. И не только сейчас. Помните, когда Лиам принудил его играть на чувствах сразу двоих? Помните, когда Луи не пошевелил и пальцем, чтобы разузнать что-нибудь про Хорана до его приезда? Луи тоже помнит. Почему Лиам сам не может разобраться со своим дерьмом? Если он так яростно желает унизить этого парня и его мать, что мешает ему самому запустить руку в штаны Хорана в самый пикантный момент? Почему бы ему не поцеловать его или не сделать что-нибудь подобное, что заставит людей засомневаться в ориентации Хорана? Почему этим всегда занимается Луи? Почему всегда он? Бесит. Как же бесит. Со вкусом вдыхает больше горького дыма и от этого почти кружится голова, почти темнеет в глазах, будто ночь вокруг него вдруг начинает сгущаться. Пиздец раздражает. Как Гарри. Гарри раздражающий. Он самый странный чудик из всех, кого встречал Луи. На самом деле, он очень странный. Тихий, неуклюжий, всегда загруженный книжками мальчик, и эти его глазища, и улыбка – удивительно, как она вообще помещается на его лице. Дело в том, что он, не стесняясь, изучает Луи, наблюдает за его мелкими движениями, считывает эмоции по глазам, и всегда, всегда выглядит понимающим. Он замечает всё, при этом оставаясь рассеянным, завернутым в свой личный мир с домашними заданиями, наушниками и растянутыми, уютными свитерами. Он смеется над каждой шуткой Луи. Он уже говорил об этом? Луи это нравится. Еще одна глубокая затяжка и небольшая слабость – маленькая улыбка. Самыми уголками губ. Это забавно, ведь он может сказать Гарри любую глупость и тот просто начнет хохотать. Он жмурится от смеха, закидывая голову назад, или хихикает, наклоняя голову вбок, или смеется до слез, хватаясь за живот, или грудь, прикрывая ладошкой рот и просто, сука, смеется, так тепло, и так просто, и… Так мило. Иногда в ответ Луи тоже смеется. Даже несмотря на то, что не должен. С кончика тлеющей сигареты падает пепел, мажет перила и летит вниз, к земле. Ниже, ниже… Есть еще один забавный факт о Гарри. Обычно Луи не рассказывает о себе. Он не делится личным ни с приятелями, ни с коллегами по работе, вообще ни с одной живой душой – в особенности это касается его маленьких «целей». Но Гарри… Конечно, Гарри мастерски удается вытащить из Луи какую-нибудь информацию, когда Томлинсон даже не подозревает. Так было всего пару раз, но все же. Это было. Например, однажды он подловил Луи, когда тот тихо напевал одну из песен The Rolling Stones и сразу поинтересовался, какая песня его любимая. «Play with Fire»: недолго раздумывая, ответил Луи, и глаза Гарри загорелись каким-то знакомым ярким огоньком. «Люблю эту песню»: он тогда улыбнулся мягко, а в голосе улавливалось искреннее удивление и, может, восторг? Сложно сказать. Но он засиял и, по сути, Луи должен был обрадоваться, но вместо этого он лишь отвернулся, пытаясь преодолеть желание дернуть плечом и стряхнуть с себя этот взгляд. Даже самые маленькие детали о себе слишком велики, чтобы их рассказывать. Никто не имеет права о них знать – они только для Луи. Только для личного пользования. Был еще случай, когда Луи цитировал Керуака и Гарри спросил, нравится ли ему читать. – Да, конечно, – промычал Луи, делая затяжку. (Он слишком много курит, да?) Держа учебник на коленях, Гарри посмотрел с проблеском интереса на Луи, выдыхающего едкий дым. Изучал его, будто пытался решить сложное уравнение. – Мне нравятся все, что говорят люди, но не нравится то, что говорю я, – добавил Луи, сухо улыбнувшись, после чего уголки губ Гарри хмуро опустились. – Мне нравится то, что ты говоришь, – ответил он, уверяя. Луи бесовски улыбнулся. – Ты просто еще не знаешь всех моих слов, котенок, – рот как-то сам сложил слова в предложение, Луи сам не понял, зачем и как. Тишина образовалась в воздухе, затянутом чем-то горячим и беспокойным, чем-то, что ошпарило Луи. Такие мелочи, вроде названия его любимой песни – уже душу наголо. А когда озвучиваются вещи, вроде этих… Это совсем другой уровень. Это всегда кажется слишком серьезным, слишком осязаемым и слишком личным. Его нельзя назвать застенчивым. Но он ненавидит быть искренним. Молча и сильно. Он не сентиментален, не чувствителен и не склонен к эмоциональности. Он ненавидит это, ненавидит всё, после чего в его грудной клетке начинает что-то ворочаться сбоку на бок. Поэтому тогда Луи просто прикурил и перевел остекленелый взгляд вдаль, ожидая, пока момент сам рассосется и отвечать не потребуется. Небо было пепельно-серым, поднимался слабый ветер, и в воздухе царило прохладное спокойствие. Лето прощалось с ними. И затем голос Гарри прервал нашедшую на них тишину. – Я думаю, ты сам еще не знаешь всех своих слов, Луи, – беззвучно заключил он. И когда Луи повернулся, Гарри поднял на него чуть печальный, замерший взгляд. В голосе звучала задумчивая серьезность. Луи кинул всего один короткий, тяжелый взгляд, а после моргнул пересохшими веками и отвернулся, разрывая зрительный контакт. Жадно затянулся дымом, ощущая внутри странное чувство, будто где-то начала осыпаться плитка. Похоже на чувство, которое вызывает в нем Гарри. Что-то шаткое, зыбкое, сотрясающее равновесие. И Луи это не нравится. Но так бывает лишь эпизодически, и Луи все еще непоколебим, все еще силен, так что, это не большая проблема. На данном этапе «миссии» у Луи, по крайней мере, получается отвлекать его от домашней работы. У мальчика все еще наивысшие оценки по всем предметам (маленькая ученая букашка, вот он кто), но Луи не соврет, если скажет, что почти все свое послеобеденное время Гарри проводит в компании Луи, оставляя книги и распечатки на втором плане. Обычно они встречаются у пруда или у библиотеки, однажды они даже сидели в кафе, где Гарри уперся глазами в свой чай, что очень выводило Луи. Какой-никакой, но это прогресс, которым Лиам оставался довольным. Лиам, который взял в привычку незаметно подкрадываться к Луи со спины, когда в доме никого нет, и вцепляться в тонкие запястья мертвой хваткой. Обычно это происходило так: – Прогресс? – шепчет, потираясь губами об ухо Луи. – Он поддается. Медленно. Но это происходит, – улыбается рабочей улыбкой Луи, чувствуя знакомый ошейник, перехватывающий горло. Ему не нравится обсуждать Гарри. Не с Лиамом. За этим «прогрессом» можно следить и без лишних слов, ага? Спасибо. Обычно он пресекает дальнейшие попытки продолжить разговор взглядом, хваткой или коротким недо-поцелуем, который вызывает почти нездоровый блеск в глазах Лиама, заставляет его сильнее вцепиться в чужое тело, и это все отзывается таким… напряжением. Оно другое – не похожее на то, что было раньше. Но это просто одна из разновидностей этого чувства, которое есть в Луи – ничего такого, да? – Не забудь про Хорана, – бросает Лиам, когда, наконец, сваливает. И оставляет после себя сдавливающую виски тишину и пустоту в голове, на лице, во взгляде. Один раз Луи кивнул ему вслед, но больше про себя, запутывая пальцы между собой и чувствуя, как голову заволакивает туман, сквозь который просвечивается одна картинка, где ему улыбается Гарри. Будто кто-то включил его на сраном проекторе. Найл Хоран. Точно. Луи внутри перегружен и переполнен. – Почему ты просто не скажешь этого Лиаму? – спросил Зейн ранее сегодня вечером и посмотрел с бессильным укором, завернутый в свое лаймово-зеленое одеяло, как в тортилью. – Это же так тяжело. Откуда у тебя возьмутся силы выполнять его дурацкие задания, если ты утомлен? Тебе нужно немного расслабиться, чувак. Луи неопределенно кивнул, удобно устроившись на полу рядом с Зейном, подложив под голову скрещенные руки и уставившись в потолок: темный, испещренный многоцветными лучами, отбрасываемыми диковинным кристаллом. Этим вечером Зейн и Лиам снова наведывались к нему в паб, так и не объяснив цель визита, но Луи подозревает, причина кроется в возвращении его родителей домой. Воздух всегда пронизан колющим напряжением, когда они дома. Далекая от комфорта атмосфера. Глухая и гнетущая. Так что они зависали какое-то время у Луи, который обслужил их выпивкой за свой счет, звонко чокались стаканами и слушали местную группу, чье пение доносилось до них будто через слой ваты. Музыка была неплохая – немного попсовая на вкус Луи (все дело в вокале, с которым не справился солист), но вечер, в целом, проходил весело, с кучей сотрясающих жаркий воздух разгоряченных тел. И они отпустили себя, освободили головы от паразитирующих мыслей. Отличная была ночь. Они вместе вернулись в квартиру под хорошим градусом, отпуская саркастические шуточки с чуть поникшими лицами. И завершили вечер на полу у Зейна в комнате, слишком много болтая, потому что в крови было слишком много алкоголя. Непосредственно Зейн тоже был пьян (спасибо, Господи), от чего он был чрезмерно эмоционален, но в самой той кондиции, когда он готов слушать, и это было как раз тем, что нужно Луи. В другой ситуации Луи бы не допустил этого разговора. – Лиам не поймет. Ты же знаешь, – промычал Луи. Он так и не разулся. Под стеганым одеялом, которым укутал их Зейн, в обуви было слишком жарко. – Он просто хочет свою маленькую месть. А я его лучшее оружие. Зейн прохрипел что-то неопределенное, но понимающее, уперев взгляд куда-то в темноту, – Тогда ты не должен им быть, – голос мягкий, как молитва. Как будто на его губах собраны все жизненные эпиграммы мира. – Просто скажи «нет». Язык это сила, Луи. Я верю в тебя. Луи фыркнул. Этот разговор напоминал ему разговоры с Гарри. Бедный Гарри. Бедный невинный Гарри. Луи такое дерьмо. Он так сильно ранит его, а он такой хороший парень. Хороший человек. Что-то внутри тяжело дернулось, застыло. Нахмурился, пользуясь отсутствием света. – Гарри сказал мне, что я не знаю всех своих слов, – выдохнул. Связанных мыслей почти не было. Ему бы следовало сейчас просто заткнуться и уснуть. Только водка в организме так не считала. Тишина медленно начала окутывать. Луи слушал свое дыхание и чувствовал, как в груди неприятно саднит. Комната вокруг слегка раскачивалась. Он не чувствовал подступающую тошноту, не чувствовал ничего подобного – только действие алкоголя. И ему это нравилось. Чувствовать себя довольным это хорошо. – Гарри хороший, – произнес Зейн, будто продолжая мысль Луи. В желудке что-то тоскливо заныло. – Очень, – ответил Луи, чувствуя только похолодевший рот, желание заползти в кровать и проспать до утра. Спина и руки болели от долгого нахождения на твердом полу. Комната была открытой, продувающейся и погруженной почти в кромешную темноту. Она казалась какой-то бесконечной и невесомой. Как океан. Да. Океан. Он чувствовал себя в самом сердце океана, бесконтрольным, незакреплённым, изо всех сил пытающимся держаться на плаву, не идти ко дну. И ничего не было. Ничего вокруг. Иногда Луи чувствует это всецело. Будто у него нет никого, с кем он связан, к кому привязан. Никого рядом. У него есть Зейн и Лиам, но они находятся в разных лигах, в разных мирах. И не сказать, чтобы они были уж очень близки. Еще есть коллеги из паба, но они лишь одноразовые приятели. Просто люди, у которых всегда можно стрельнуть сигарету и притворно посмеяться. И с того момента, как Луи лишил себя семьи… Что ж. Мы уже установили, что Луи проебал все, что мог. Вот и выходит, что у Луи никого нет. Если океан это метафора жизни, тогда Луи барахтается посередине бескрайней воды один, и рядом нет ни одной всратой лодки. Ни одного крохотного острова, ни одной коряги, плавающей в море. Ему приходится прилагать все усилия, чтобы не тонуть, быть сообразительным и изобретательным, чтобы выбраться живым. Есть только он. Один в темной, пугающей, океанической комнате, где в крови циркулирует алкоголь и расплывается сознание. Где единственным якорем служит бестелесный голос Зейна и смазанная улыбка Гарри, которая почему-то спряталась на периферии его разума. Кто такой Гарри? Кто? Какой-то Супер Мальчик с переизбытком хороших эмоций и милой улыбкой. И Луи необходимо изломать его, как куклу. Он знаком с ним всего около трех недель, но уже должен разобрать мальчишку по частям для Лиама, и Луи даже не знает, что делает, и у него нет дома, и он работает в паршивом пабе, и он бросил свою семью, когда ему было шестнадцать. В глазах и носу вдруг начало что-то колоть. Закрыл глаза, отвернулся. – Спокойной ночи, Зи, – произнес высохшим голосом, царапнувшим глотку. Он не хотел, чтобы Зейн услышал. Поэтому он просто притворился спящим, коротко подумав, успел ли уснуть Зейн, не услышав от него ответ. Пару минут спустя он услышал шепнувший голос. – Луи? Ты в порядке? А у Луи даже нет сердца, чтобы дать ответ, поэтому он только крепче зажмурил глаза. Ему просто нужно дожить до завтра. Вернуть бессознательность и попасть в свое завтра. Найл Хоран прибудет через три дня. И Луи нужно, все еще нужно подготовиться. Совершенно неудивительно, что он даже не смог уснуть в комнате, впитавшей в себя синие и черные оттенки ночи. Тело все еще колотило от кислого ликера и глухой тоски. Подушечки пальцев онемели, зубы свело, как от действия чего-то холодного, на лицо как будто масла плеснули, волосы слиплись непонятной клейкой массой, и сердцу вдруг стало невыносимо тесно в маленькой грудной клетке. Через время послышалось тихое сопение Зейна, которое должно было успокоить, но произвело обратный эффект – он задыхался от грохочущего в горле сердца, паника накрывала, и вдруг стало страшно, что он больше никогда не уснет. В воздухе витал запах ароматного фимиама и стирального порошка (очень в стиле Зейна). Все вокруг было таким теплым и знакомым. Так что, под влиянием усыпляющей атмосферы Луи просто непременно должно было унести колыбельным течением в сон. Учитывая то, как перекрутил его этот вечер. Но вдохи-выдохи, пульс тишины и тяжеловесные мысли, которые не могли себя озвучить сами, были громкими до оглушения. Опустошенный и растерзанный самим собой, он все-таки сдался, кое-как сбрасывая с себя одеяло. Кровь изнутри выжигала кожу, когда он, пошатываясь, встал на нетвердые ноги, руками похлопывая по джинсовке и ища сигарету. К его счастью, пачка оказалась на месте, и он, крадучись на носочках, продвигался мимо ворочающегося Зейна, его тихого дыхания и подрагивающих ресниц (дьявольски красивый ублюдок), и аккуратно проскользнул в скрипнувшую дверь, спускаясь в сверкающий чистотой холл, и переходя в гостиную с выходом на балкон. Они часто здесь бывают поздно ночью перед сном, растрачивая последние силы и остатки травки. В такие моменты Зейн рассуждает о загадочном устройстве мира, Лиам что-то раздражающе бурчит и Луи все это время лишь тихо слушает, представляя, что он находится где-то не здесь. Прямо как сейчас, в общем-то. И вот он стоит на балконе, не замечая, как проходит целый час, выкуривая сигарету за сигаретой, и чувствует, как алкоголь испаряется из его напряженных, обессиленных костей. И жгуче желает существовать или даже жить где-нибудь в другом месте. Где-нибудь в другом теле. Может быть, в теле Гарри. Может, он тоже хочет белые кеды без единого пятнышка, мягкие рубашки и выглаженные джинсы. Может, он тоже хочет себе бесконтрольные кудряшки, пухлые губы и деликатные ресницы. И может, он тоже хочет быть наивным, счастливым, переполненным теплом и доверием – тем, кому он сможет довериться без раздумий, не пытаясь раздирать мысли и чувства в собственной голове, чтобы превозмочь и заглушить. Из груди вырываются тяжелые выдохи. Передозировка алкоголем. Передозировка мыслями. Время идет. Часы, а может, час. В этом отрезке времени Луи скуривает сигарету и видит, как на горизонте просыпается земля, и солнце плавно разукрашивает небо вслед уходящей луне. Свет от фар буквально надламывает абсолютное спокойствие. Тишина не уходит, наполненная ночным воздухом, и Луи жадно насыщает им грудную клетку. Воздух и дым на равные части делят легкие, пальцы покалывает от холода, но сейчас это кажется живительней, чем что-либо. Наполняет жизнью лучше любой шикарной квартиры с дорогой мебелью, в которой он даже не живет. С двумя парнями, которых он даже не может назвать своими друзьями. Мир вдруг стал разительно другим. Луи не знает, почему. – А может я нихрена не живу? – выпускает слова в небо, и вокруг ни звука в противовес. – Может, едва ли даже существую. Подувший ветер взъерошивает волосы Луи. Ветер часто трепетно роняет выбившуюся кудряшку Гарри на лицо, щекочет ему нос и одаривает глаза блеском. – У тебя здесь кудряшка, – говорит Луи время от времени, делая глаза серьезными и чуть склоняясь вперед. Гарри непонятно моргает с неподдельным удивлением. – Что ты имеешь ввиду? Где? – спрашивает, в очередной раз поверив. Тогда Луи наклоняется еще чуть ближе, поднимая руку вверх и цепляя пальцем первую попавшуюся прядь, или легонько проводит рукой по волнам кудрей и говорит. – Везде, – коварно улыбается, а Гарри всегда-всегда смеется, щеки алеют, слегка прикрывает глаза, и он сам уже чуть ближе, подается вперед, как по сигналу буквально льнет к руке, податливо, позволяя. Одна из немногих вещей, на которые у Луи есть негласное разрешение – тонуть рукой в его волосах, мягко приглаживая. Луи честно пытается этим не злоупотреблять, боясь облажаться и превратить все старания в пыль, но каждый раз Гарри позволяет. Кажется, даже поощряет, мимолетно отзываясь, так по-настоящему, и так гладко. А Луи не позволяет себе задумываться, потому что… Луи не заслуживает этих хрупких, заволакивающих странной нежностью моментов. Нельзя впускать так близко, нельзя снимать запреты. Только в этом нет никакого смысла, не тогда, когда это и есть цель всего, и он знает это. Он знает, что подобные слабости идут вразрез с правилами и с тем, что он так долго выстраивает, но… Но. Он не хочет, чтобы Гарри был таким мягким и податливым от касаний Луи. Особенно, когда эти касания отравляющие. Истощенно выдыхает. Нахуй. Похуй. Он слишком много думает. Когда это он стал таким эмоциональным? Он больше не будет пить. Да, черт с ним, он больше никогда не будет думать. Делает последнюю затяжку и выбрасывает окурок в ночь, поворачивается на носках, отступая назад внутрь душной квартиры, и оставляет мысли на фоне города за закрытой и плотно зашторенной дверью балкона.