Gods&Monsters

Буравящая сознание трель будильника врезается в барабанные перепонки Луи. – Отъебись, – шипит, лежа на шероховатом, деревянном полу. Ощущает во рту пух, выбившийся из одеяла, с которым он проспал всю ночь, и сплевывает его на пол. С бестолковым взглядом, злой из-за прерванного сна он тянется к телефону, чтобы заглушить противный звон. Отбрасывает предателя в сторону и тяжело падает обратно, переворачиваясь на другую сторону, и зарывается головой в собственные руки. Надо было посмотреть на время, хотя оно его, честно говоря, мало волнует. Мир может подождать. Его голова взрывается. Внутри черепа маленький вулкан готовится к извержению. И уши снова безжалостно сверлит чей-то голос. – Ты проснулся, Луи? – кто-то мягко трясет его плечо. Проклятье, Зейн. – Нет. Уходи. – Хочешь чаю? У меня есть Кава. Говорят, если выпить достаточное количество, она обладает галлюциногенными свойствами. – Ох. Кайф. – Могу заварить тебе чашечку. – Зейн, заткнись. – Хорошо. Я заварю, – слышится удаляющийся звук топающих босых ног по холодному полу, заканчивающийся где-то в стороне кухни. Наконец-то. Тишина и спокойствие. И затем тонкий, короткий звон подъехавшего лифта и громкий, грозовой окрик, буквально пронзающий недолгий покой. – Я дома! – владелец голоса определенно некий Лиам Пейн, и Луи хочет завыть, как сирена, в надежде на то, что его барабанные перепонки лопнут. – Пожалуйста, пусть он не найдет меня, – влажными губами беззвучно шепчет в хлопковую ткань своей толстовки. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. – Луи в моей комнате. На полу. Спит, – любезно сообщает гребаный Зейн спокойным и дохуя информативным голосом. Проклятье. – Томмо здесь? – Лиам спрашивает приятно-удивленным голосом. С пугающей скоростью достигает своими брендовыми кедами комнаты Зейна, и – бум. – Томмо! – Я хочу сдохнуть, – Луи мычит конкретно в никуда. Пусть весь мир катится к черту. – Что ты там делаешь? Не спишь же на самом деле в такое время? – глумится и улыбается собственной осуждающей издёвке, горделиво вытягивается. Его волосы зафиксированы гелем и челка приподнята кверху. Прямо таки подростковая версия короля льва. Мелкий говнюк. – А на что это похоже, Пейн? – во рту вкус хлопка и туалета. Высший класс. – Ты не выходил из квартиры? Весь день? – вскидывает брови Лиам. Луи каким-то чудом удается поднять голову. ( Без божественного вмешательства тут явно не обошлось.) Пытается навести резкость во взгляде. – Ну а ты как, блять, думаешь? Свали. Я и так паршиво себя чувствую, а от тебя мне становится еще хуже. Так что, будь так любезен. Ему просто нужен сон. В идеале, еще, может, водички. И в туалет. – Сейчас почти четыре вечера, дебил. – Лиам звучит неодобрительно и довольно одновременно, – Ты спишь весь день, – по лицу пробегает язвительная улыбка, – Не удивительно, что Стайлс был таким поникшим. Он ведь не получил дозу твоего ежедневного визита, – слова тут же отравляют красивую улыбку. – Мне кажется, он привязывается к тебе, Луи. Хороший мальчик. Должен признать, я горжусь тобой. И тут что-то салютом лупит в мозг, запуская подвисшую систему и выводя ее из режима «Сон». Луи отрывает голову. На этот раз не обессиленно. – Что? Ты видел Гарри? Лиам коротко кивает, все еще противно ухмыляясь, опираясь на захламленный письменный стол Зейна. Его черно-белая бейсболка сидит на голове чуть криво. На лице читается безмятежность и уверенность, когда он привычно впивается в Луи глазами. Лиам выглядит хорошо отдохнувшим в своей застегнутой на все пуговицы рубашке и хорошо подобранными к ней джинсами. – Проходил мимо него, когда выходил из школы. Видок у него был прямо скажем не очень. В груди что-то тихонечко скребется. И к горлу подходит комок, будто бы тело пытается предупредить Луи о подступающей рвоте. – Где он был? Снаружи? – Ну да, снаружи. Я не помню. Вроде у пруда. Это что, так важно? – спрашивает Лиам, искренне недоумевая. Да, это важно. Луи почти пулей подрывается, его тело скрепит от усилий. Господи, именно вот так будет выглядеть его личный ад. Но он даже не пытается обдумать действия, просто делает. – Черт, мне нужно идти, – он хрипит, на ходу впихиваясь в обувь. Где, блять, эта херова куртка? Ах, ну да. Она все еще на нём. Точно. Улыбка слезает с лица Лиама, брови сводятся вместе. – Подожди… Ты куда? В школу, что ли? Сейчас? – Как видишь. – Из-за Стайлса? – Очевидно, – на скорую руку пытается кое-как завязать шнурки, пальцы не слушаются, дрожат и бестолково возятся. У него дикое похмелье. Минутную паузу заполняет только сверлящий взгляд Пейна, плотно сжимающего сейчас губы. Луи встает, расправившись с обувью, и на плечо тяжеловесно приземляется рука Лиама, взгляд которого черный, как смоль. – Ты не обязан. Ничего страшного не случится, если ты пропустишь один день – прогресс и так уже неплохой. Кроме того, я сомневаюсь, что ты успеешь перехватить его. Он вроде уже собирался уходить. Блять. Получается, теперь нет никакой срочной нужды идти к нему? – Плевать, – его несет. Смахивает руку Лиама с плеча и вприпрыжку добегает до лифта со скоростью экспресса, рискуя выронить по дороге мозги. – А как же чай? – голос Зейна летит вслед в ту же секунду, как двери лифта закрываются. – Я вернусь через час! – Луи отзывается. Кожа восковая, холодная, покрыта липким потом, а в груди шевелится неприятный холодок. Или, возможно, это чувство вины. Или может быть это просто обычное обезвоживание. В любом случае, это нечто, не пойми откуда взявшееся, мелко дрожит где-то под кожей, когда сознание рисует хмурое лицо Гарри, в одиночестве дожидающегося Луи.

~ * ~ * ~

Капельки холодного пота, противно щекоча, сползают по спине, ступни ног горят при каждом столкновении с гладким цементом, а дыхание вдруг будто обрастает шипами и противно дерет горло, а потом Гарри, наконец, появляется в зоне видимости, топающий по тротуарной дорожке. Голова как обычно наклонена, в ушах наушники, сумка болтается где-то сбоку. Отросшие, вьющиеся локоны подпрыгивают с каждым шагом, лезут ему в глаза. Пальцы крепко стискивают ремень от сумки, взгляд, направленный под ноги, кажется каким-то далеким. Он выглядит воздушным и потерянным, как облачко над его головой. Сегодня ощутимо прохладнее и ветер чуть сильнее. Из-под его худи с капюшоном выглядывает поло бледного цвета. Выглядит как всегда тепло, мягко и, вероятно, приятно пахнет. Луи понимает, что и сам не прочь завернуться в эту теплую материю. Он не придает мелькнувшей мысли никакого значения, списывая все на колоссальное похмелье и нестабильное психическое состояние. Луи проходит мимо толпы смеющихся студентов со стаканчиками тыквенного фраппучино и холодного чая из Старбакса. Осень упорно продолжает вытеснять лето. Луи преодолевает оставшееся расстояние медленно и плавно настолько, насколько может, стараясь придушить предсмертные хрипы, вставая прямо на пути Гарри – который пугается и застывает, когда Луи выскакивает перед ним. – Божечки! – он вскрикивает громко, резко хватаясь за грудную клетку, и едва ли не перецепляется через ноги. А после затихает и вытаскивает наушник из уха. И, да, он в самом деле сказал «Божечки». Луи лукаво улыбается, подергивая бровями в дразнящей манере, и молится, чтобы его лицо сейчас не блестело от пота. От него, наверное, до сих пор воняет вчерашним веселым вечером в компании его друга виски. И рожа, наверное, опухшая. Че-еерт. Не надо было об этом думать. – Приветик, – энергично приветствует его Луи, игнорируя мелкую пульсацию, липнувшую к вискам (в его рту сегодня было хоть что-то кроме хлопка?) и безнадежно пытается пригладить рукой волосы. – Еле успел за тобой – улыбается шире, сквозь тупую головную боль, по ощущениям бьющую все болевые рекорды, попутно пытается отдышаться и не выглядеть совсем жалко. Надо признать, паршивый из него бегун, да и форму он подрастерял. Гарри, кажется, вообще все равно на прическу и потрепанный вид Луи, он только молча отвечает парню улыбкой с ямочками. Это похоже на наблюдение за просыпающимся солнцем, проявляющимся над горизонтом, когда плавные, золотые сполохи освещают спящее небо. Дюйм за дюймом. Секунду за секундой. Луи нужно было стать поэтом. У него хорошо получается нести чушь. – Не думал, что встречу тебя сегодня, – произносит Гарри, убирая наушники в карман. Каждое слово сопровождает светлой улыбкой. Будто бы он искренне рад видеть Луи. – Я знаю, прости, – Луи немедленно извиняется и… Это забавно. За что он вообще извиняется? Он никогда не просит прощения за такую ерунду, но его рот заканчивает предложение раньше, чем Луи успевает остановить себя. – У меня какие-то проблемы со сном в последнее время, и поэтому после вчерашней встречи с парнями и выпивки… Наверное, влитая в меня доза помогла сегодня доспать все недосыпы. Я буквально только что проснулся, – улыбается само-осуждающе, коротко пожимает плечами. – Я самый никчемный человек, которого ты когда-либо встречал, – смеется. – Я должен был написать тебе. Гарри замедляет шаг до черепашьей скорости, одаривая Луи крохотной улыбкой. Он тоже пожимает плечами, и во взгляде мелькает тень неодобрения, но, несмотря на это, его глаза ярко горят. Сияют, если точнее. – Ты не никчемный. Тем более, ты бы не смог мне написать, даже при большом желании – у тебя нет моего номера, идиот. Ах, да. Хотя–стойте! Динь динь динь! Подходящий момент! – Тут ты прав, – Луи медленно растягивает слова, собирая мысли кусочек к кусочку, словно играя в тетрис. – И что? Я могу надеяться, что мы исправим эту мелочь? Только если это не звучит как самая неудачная в мире идея. Ну, потому что иначе я сейчас же начну называть мои самые любимые блюда, распределив их по времени года, чтобы сменить тему и, тем самым, не дать тебе почувствовать себя неуютно. Вот так. Парень на крючке. Лиам может им гордиться. Гарри тут же мягко смеется и кутает пространство теплой улыбкой. Солнце, кажется, только сейчас встало. Луи даже может подобрать подходящую песню, но сейчас ему трудно сконцентрироваться. Может, «Here Comes The Sun» от The Beatles подошла бы. – Даже не могу решить, что привлекает меня больше: узнать твои любимые блюда, – начинает Гарри, и в его глазах столько блеска, что это кажется чем-то сверхъестественным, – или дать тебе свой номер , – улыбается одними уголками губ и на месте поворачивается к Луи. Одна его рука всунута в карман джинсов, второй он обхватил ремешок сумки. Он сейчас серьезно? Или это звуковая галлюцинация в голове Луи? Пустоту в его голове сейчас заполняют вообще многие вещи. Пульс, например. Тарабанящие, пульсирующие удары бьют по вискам. Это может быть обычным похмельем, а может быть чем-то другим, чем-то странным и незнакомым, чем-то, над чем Луи точно не намерен задумываться. Так или иначе, Стайлс только что действительно сказал, что не против дать Луи свой номер. А это уже абсолютно точно чего-то стоит. Он хочет. Эти слова дороже золота. Лиам наделает в штанишки от счастья. Возможно, он наделает золотом. – Окей, – еле слышно и немного ошарашено говорит Луи. Его улыбка становится приятно изумленной, и менее виноватой. Потому что, ну, вы знаете, охуеть. Разве это не он вчера мучился от экзистенциального кризиса по причине того, что на его больную голову выпало поручение дергать за струны парня, будто Луи чертов скрипач, а Хоран – его инструмент? И все это в течение трех дней, в то время как прошел уже месяц с тех пор, как он познакомился с Гарри, и в его контактах все еще нет номера его телефона. И вот к чему они пришли? Боги его слушают? Боги его любят? Черт возьми. – Эм, ага. Да, – слова спотыкаются друг об друга, смешиваясь в непонятные звуки. Свяжи мысли вместе, Томмо, – Это было бы здорово, Гарри. Круто! Правда, круто. Да, конечно, – и все невпопад. Рот как онемевший. Блять. Может Луи еще и покраснел? Он умеет это делать? Поэтому под кожей разливается что-то горячее? У него жестокий отходняк. Заряд на исходе. Ему нужно переключиться. Активизироваться. Потому что это какой-то дибилизм. Включи дурачка, Луи, пошути как-нибудь. И он продолжает, отвоевав у временного ступора права на свою улыбку. – Кто бы мог подумать, что простой парень-из-ниоткуда, не имеющий ничего, кроме пары шмоток, будет стоять сегодня здесь ни перед кем иным, как Гарри Стайлсом, и находиться в одном шаге от того, чтобы получить его номер телефона. Не могу в это поверить! Я бы хотел поблагодарить всех, кто голосовал за меня: фанатов, Бога... К счастью, этот мелкий, паникующий выброс форсированного юмора получает желаемый результат: Гарри разряжает осенний воздух теплым смехом, горит и светится, словно птица, и греет Луи в десять раз сильнее солнца. И внезапно это перестает быть неловким или странным. Становится привычным. – Ты такой чудак, – невнятно резюмирует парень, разделив выдох с коротким смешком, чуть качая головой. Луи замечает, что Гарри не сдерживает смех и не отводит взгляда. Напротив, смотрит неотрывно своими источающими глубинное тепло глазами – в глаза Луи, под которыми темнеют круги. Смотрит на старую джинсовку и на россыпь татуировок. Сглаживает взглядом все его неровные края. Луи не пропускает и того, как Гарри отводит руки за спину, складывая их, и скрещивает ноги – может от смущения, может от чего-то еще. Он весь скручен в узелок, при этом бесподобно милый, как Золушка, или Спящая красавица, или маленький ребенок, и именно сейчас его поза, и все в нем напоминают девочку, но это необычайно идет ему, очаровывает и кажется естественным. Он чудесный, на самом деле. От него веет робкой открытостью и расслабленностью. Луи не хочет делать поспешных выводов. Но. Кажется, будто Луи, наконец, получил доступ к этой части Гарри. Тот самый тайный и тщательно охраняемый участок. Часть, которая предназначена только для тех, кто действительно знает его, кто существует в его жизни на постоянной основе, а не для тех, кто является только временным приложением. Вау. Боги реально любят Луи. Должно быть, они жалеют его за прошлую ночь. Сомнительное извинение. Ему нужно закрыть чем-то эту пробоину с вытекающими мыслями. Ему нужна еда и вода. – Меня не часто называют «чудаком», – довольно бубнит Луи, высовывая телефон из кармана, – Но спасибо, оставайтесь на линии, ваше мнение очень важно для нас. – Меня не часто называют «дерзким», а ты заклеймил меня этим словом и называешь так буквально каждый день. Теперь мы квиты, – наклоняет голову, улыбается мягко. Он выглядит напыщенно и серьезно. Даже как-то строго. По-гречески. И все равно мило. – Взгляни-ка на нас, – Луи улыбается. – Снова раскрываем темные стороны друг друга, да? – всучает Гарри телефон, не разрывая зрительного контакта и чувствуя, как уголки его губ непроизвольно тянутся вверх. Их пальцы нечаянно соприкасаются, чувствуется приятное покалывание (в понимании Луи – любой контакт – это хороший контакт. Даже мелочь приравнивается к победе). Но во взгляде Гарри нет и тени нерешительности, когда он спокойно принимает телефон и легонько сжимает его пальцами. – Они не темные, – негромко исправляет его Гарри и вносит свой номер в контакты. – Вот, – заканчивает печатать и отдает телефон в руки владельцу. – В следующий раз, как решишь меня кинуть, ты сможешь меня предупредить. Слова немного жалят. – Кинуть? – спрашивает Луи, вскидывая бровь. Может они зашли даже дальше, чем он думал, – Ауч, это было грубо. Я вообще-то сошкреб себя с пола ради тебя. – Ради меня? – Гарри удивленно смеется. Луи тупо кивает, и неловко переступает с ноги на ногу. Наверное, не стоит так необдуманно делиться подробностями. Наверное, вообще не стоит быть слишком честным. Ему нужно тщательней следить за языком, – Ага, ну, не только ради тебя. Пол все равно был неудобный. И я хотел в туалет. И еще Лиам меня разбудил, поэтому… Гарри понимающе кивает, улыбка чуть тускнеет. Он так и стоит с одной рукой в кармане джинсов, и второй, обернутой вокруг ремешка, ссутулившись под весом книг в сумке. Она выглядит неподъемно тяжелой и Луи остается лишь догадываться, это ли причина того, почему Гарри еле заметно поджал губы. И когда Луи улавливает переменившееся на скованность настроение Гарри, то чувствует что-то неприятно давящее на уровне груди. – Но давай будем реалистами, – ни с того ни с сего добавляет рот Луи, почти против воли, не давая себе шанса придушить порыв. Слова вылетают на всей скорости, как вода в рванувшей дамбе, – Это было только ради тебя. Как бы я ни старался скрыть этого. Дерьмо. Что он там говорил себе насчет самоконтроля? Он чувствует себя нелепо и неловко, будто признался в чем-то ужасном (это же признание?). Луи круто поворачивается, не решаясь посмотреть на Гарри, что полностью ему противоречит, потому что он в принципе никогда не чувствует неловкость. – К тому же, – говорит он, отчаянно нуждаясь в смене темы. – Это сложно назвать «киданием», когда у тебя так много других друзей. Еще одна вспышка смеха от Гарри, только более короткая и менее веселая. – У меня не так много друзей, честно говоря. Хм. Это может быть правдой. Луи пытается вспомнить человека, с которым Гарри говорил дольше пяти минут и не может. Он никогда не слышал, чтобы кудрявый говорил о ком-то, кроме своей семьи. Когда Гарри общается с кем-то, он – тот, кто первым заканчивает разговор, немного неловко и очень вежливо, оставляя собеседника тоскливо провожать взглядом его удаляющуюся фигуру. Если подумать, разговор всегда начинает кто-то другой, и каждый раз Гарри его завершает. Это странно. Все в Гарри – странно. Все в этой цели – странно. – Но почему? – мягко спрашивает Луи. – Ты не часто проводишь время с людьми, хотя ты им нравишься. Да здесь любой захочет стать твоим другом, но ты выбираешь держаться от них подальше. Почему? Если Гарри и испытывает дискомфорт после слов Луи, то он этого не показывает. Он плавно трогается с места, выбирая медленный шаг, плечом изредка сталкиваясь с плечом Луи. Его волосы заслоняют мягкий профиль. – Я не знаю. Наверное, мне просто нечего сказать им. Луи хмурит лоб. Ничего глупее не слышал. – Конечно, есть, – протестует, намеренно задевая плечом Гарри, пытаясь поймать своим взглядом – его, – Со мной ты все время о чем-то треплешься. – Да, но только в ответ на что-то, – объясняет Гарри. Это правда? Луи не может определить. Это не может быть правдой. Гарри все время болтает. Он говорит интересные вещи. Он веселый. И учитывая то, что Луи ненавидит всех людей без разбора, но не против существования Гарри Стайлса, должно являться просто неоспоримым доказательством того, что он отличный парень. Но он не знает, как сказать об этом. И не знает, должен ли. И хочет ли вообще. – Так. Чем ты интересуешься? – задает вопрос Луи не настаивающим тоном, – Всегда проще говорить о чем-то, что тебе не безразлично. – Эм. Не знаю, – неуверенно пожимает плечами, приставляя большой палец ко рту и прикусывая розоватый ноготь. Снова пожимает плечами, – Не многим. – Окей. Тогда какие у тебя планы на жизнь? Только не надо сейчас снова разглагольствовать о карьере врача, – строго предупреждает его Луи, когда Гарри открывает рот. И тут же закрывает, немного пристыженно. Луи сдерживает улыбку. – Какие у тебя цели? Чего Гарри хочет сделать для Гарри? Пауза. Момент, в котором Гарри, по сути, должен обдумывать ответ. Но затем: – Я не знаю? – Господи, Гарри, – Луи смеется и поднимает руки к небу, взмолившись. Этот парень доведет любого, – Если ты пытаешься быть самым скучным человеком на всем земном шаре, то я должен сказать, что у тебя получается. И Гарри топится в краске. Его кожа буквально воспламеняется, как от раскаленных игл. Вид его пунцовых щек совсем не похож на тот, что бывает обычно. Это не тот румянец, который шлейфом пробегается по щекам и плавно тускнеет, пока Луи изучает оттенки розового на его коже. Этот – болезненный. Режет взгляд. Колет внутренности мелкой крошкой. В пару к алеющим щекам добавляются хмуро сдвинутые брови и опущенная книзу голова сразу после того, как он отводит взгляд и лишает мир улыбки и солнца, делает пару нерешительных шажков, шаркая подошвами по тротуару. Не нужно быть гением, чтобы понять, что слова Луи задели Гарри. Это вызывает букет разных неясных чувств у Луи. Поражает до торможения. Чувство дырявит, пробираясь до кнопки тревоги и давит со всей дури. Что-то фантомное бьет по губам и щекам, отрезвляя, с отдачей, вызывая порыв вернуть слова обратно. Что это? Стыд? Может быть. Да, может. Но, постойте, он же кусок дерьма. Нет? Он не должен был этого говорить. Кожу изнутри выжигает желание извиниться. Чувство непроверенное, неопознанное. Ворот на джинсовой куртке растирает шею и перехватывает горло. Гарри упирает взгляд в пол, крепче сжимая губы, его щеки по-прежнему алеют краской. Мягко говоря, это пиздец как плохо. – Прости, – мгновенно, тихо, на выдохе, останавливаясь, как вкопанный. Гарри тем временем продолжает идти, так что Луи вынужден догнать его, мягко приостанавливая, хватаясь за локоть. Этого хватает – Гарри замирает. Голову не поднимает, кудряшки затеняют лицо, завязки на худи болтаются из стороны в сторону. Глухое, неопределенное чувство не ускользает, только ускоряется. Поэтому Луи говорит. Просто потому что не знает, что еще можно сделать, и не отпускает руку Гарри. – Я не должен был этого говорить. Мне жаль. Это было– Это не то, что я хотел сказать. Я так не думаю, я не это имел ввиду, – речь несвязная, и голос как будто чужой. Он запинается, мешкается, и делает все вещи, которые так ненавидит, но почему-то все время делает рядом с Гарри. И он медленно жарится на огне из чувства ‘стыда’, горит нервным возбуждением и просто хочет, чтобы Гарри сейчас снова посмотрел на него. Он такой чудесный. Он чудесный и Луи обидел его. И Луи уже почти ненавидит себя, потому что Гарри, блять, не заслуживает этого. В глотке что-то царапает, – Я дебил, – он говорит мягко, а слова бегут впереди мыслей. – Я такой мудак. Тупой человек. Горгулья. Мне жаль, Гарри, честно. Я не имел ввиду то, что сказал. Гарри качает головой. – Нет, все нормально, Луи, – уверяет его Гарри, но не поднимает взгляда. Это сейчас то, за что пытается ухватиться Луи. То, что важно. Тупое чувство настойчиво продолжает долбить и будет долбить дальше, пока Гарри не посмотрит на него. Это пиздец странно. То, что дрожит у него сейчас под кожей – пиздец странно. – Нет, не нормально. Я серьезно. Вот это - правда. Слушай, – он не знает, как выразить словами искренность. Это не то, что он привык делать. И все же рот не слушает Луи, и, прежде чем он успевает увязать мысли в предложения в голове, он слышит, как его рот сам воспроизводит слова. Стремительно. Где-то сломались его тормоза. – Обычно те люди, которые хранят все мысли в своей голове имеют целый космос всего, они самые интересные, понимаешь? Правда, я знаю это. Люди, которые прижимают карты к самой груди, скрывая от глаз других – самые невероятные. И только такие мелкие, раздражающие пиздюки, как я, выкладывают все с ходу. Они самые скучные люди в мире, – он не знает, откуда это в его голове и кто его туда подложил. Он действительно просто открывает рот и говорит. – Из-за того, как мало у нас есть, мы отдаём всё сразу в надежде, что кому-то этого будет достаточно – пусть даже в таком ничтожном количестве. Взять к примеру меня – у меня ничего нет. Совсем. Пустота. Поэтому я весь напоказ. Просто потому, что это все, что у меня есть. Когда ты… у тебя есть целый сундук с сокровищами, заполненный всеми видами разнокалиберных, удивительных вещей, но которыми ты делишься только с теми везунчиками, которые заслуживают этого. Всё твоё существование - важно, Гарри, и ты открываешься только тем, кто так же ценен. И это прекрасно, правда. Об этом пишут классики, которых ты читаешь, а ты – тот, о ком сочиняют песни. Ты намного интереснее, чем кто-либо здесь, – Луи, блять, не знает, что он сейчас говорит, но сознание фиксирует, что все это время он неотрывно смотрит в глаза Гарри, который, наконец, поднимает на него взгляд. Пальцы все еще мягко сжимают локоть, придерживая. И в эту минуту важно только это, – Я такой засранец. И мне так жаль, – заканчивает нескладно, испытывая неудобство. Он сказал так много всего. Но каждое слово кажется правильным, всё на своём месте. Он чувствует лихорадочный жар. Он чувствует острую жалость, и стыд, и он чувствует. И это ненормально. Гарри щурит глаза, глубже просовывая руки в карманы джинсов. Он качает головой, наблюдая за Луи из-под прикрытых от яркого солнца глаз. Молчит какое-то время, пока в зеленых глазах плетутся паутинкой мысли. Затем он говорит: – Ты продолжаешь говорить мне о том, кто ты, – Гарри говорит медленно, слова разливаются тёплой волной покалываний по позвоночнику, склеивают разломы. Его губы соединены в одну тонкую линию, уголки – оттянуты вниз, – Но я бы хотел, чтобы ты позволил мне решать самому. Еще одно мгновение тишины. Луи не знает, что сказать. Но, как сквозь вату, слышит, что уже говорит. – Ладно, – его плечи опускаются, мышцы расслабляется как по команде «вольно», и он встает перед Гарри, позволяя чему-то издали похожему на самоконтроль распространиться по всему телу. Он смотрит точно в глаза Гарри, опуская руки по бокам. В эту секунду он чувствует себя вскрытым, как раковина моллюска, и это чувство уязвимости он не ощущал уже многие годы, хотя он даже не делает ничего особенного. Просто стоит, – Основываясь на предыдущих событиях и, пользуясь случаем, хочу спросить, кто я по-твоему? – он поднимает руки вверх для оценочного осмотра, – Что ты видишь, когда смотришь на меня? Гарри медленно ведет взглядом снизу-вверх. – Засранца, – саркастично и колко выносит вердикт. Неожиданно его розовые губы расплываются в довольной улыбке, и Луи тихо фыркает, от чего Гарри срывается в смех, или хихиканье, или что-то такое, напоминающее тихое шуршание лепестков ромашки, танцующих по ветру. Вот так просто застывший, тяжелый воздух с вязким напряжением, становится ощутимо легче на целую тонну. Что за нелепый, странный мальчик. Все время удивляет Луи. – Вообще-то нет, ты не засранец, – спешит исправить себя Гарри, когда смех каждого стихает и довольная улыбка Гарри сглаживается в задумчивую, – Ты можешь вести себя как засранец, но это не значит, что ты плохой человек, Луи. Ты извинился и обдумал свои слова. Не каждый бы так сделал, Луи. Ты хороший. Мне нравится то, какой ты. И я ценю то, что ты извинился. Хотя это было совсем не обязательно. Внутри вдруг разливается что-то горячее. Это приятно. Чертовски приятно. Он никогда еще не слышал о себе ничего подобного, никогда и не предполагал, что может услышать. И хоть всё это умозаключение слабо похоже правду, все же это было мило. – Как бы там ни было, я так не считаю, – Луи повторяет, претерпевая полный крах в поиске правильных слов, – О том, что ты скучный. Просто к сведению. Ты не скучный. Совсем наоборот, вообще-то. Просто знай это. И Гарри снова растворяет Луи в улыбке, сладкой, как сахарные кубики и кристаллизованный имбирь, и в атмосферу возвращается успокаивающий штиль. Затем Гарри смотрит на часы, рассыпая в пыль странную, таинственную хрупкость момента, и Луи вынужденно кашляет пару раз для того, что вернуть сознание в этот мир и плотнее вцепиться в реальность. Под слоем кожи маленький пожар, он чувствует себя неаккуратно заштопанным по лоскуткам и смешанным в беспорядок. Должно быть, это обычное эмоциональное состояние Зейна. – Черт, Луи, извини, – в голосе Гарри звучит огорчение, как и во взгляде, который он поднимает на Луи. Солнечные лучи играют на макушке его головы, делая волосы цвета бронзы и пылающих, осенних листьев, – Мне нужно идти. Я опаздываю на работу. – Ох, работа. Точно, – отвечает Луи непонимающе, пару раз моргая из-за неприятной неожиданности. И он не знает, почему он это чувствует. Глоток воды и несколько часов сна – как раз то, что ему нужно так давно. Но, тем не менее, он не сдвигается с места ни на сантиметр, – Что ж, удачи. Работай усердно и всё такое. Сделай их всех! – он дергает кулачок вверх и рассеивает хмурость на лице Гарри. – Спасибо, – он улыбается, медленно начиная идти в обратном направлении. Странно, что он не торопится убегать, – Ну… Увидимся завтра? – Ага. Я напишу тебе, – Луи улыбается в ответ, постукивая пальцами по контуру телефона, лежащего в кармане его джинсов,– Рано утром. Я надеюсь, тебе нравятся бодрящие сообщения с содержанием «доброе утро» и просто прорва бессмысленных селфи, которые не принесут тебе никакой пользы. А еще ты должен приготовиться к фоткам с детальным изображением каждого блюда, которое я ем. Минимум в трех разных ракурсах и оттенках, и все благодаря всемогущему Инстаграму, – он улыбается самой многообещающей улыбкой из всех. Как и задумывалось, Гарри взрывается смехом. Честно, это, наверное, самое подходящее определение тому, что делает этот парень. Он, блять, взрывается. Отвратительно мило. Просто до ужаса. – Пока ты не имеешь ничего против видео с котятами и забавными детьми на YouTube, я думаю, у нас есть все шансы построить счастливое совместное смс-будущее. И еще против разных видов сыров – да, у меня есть странная привычка фотографировать сыр, – в нормальной ситуации от заявления подобного рода Луи бы уже внутренне захлебнулся волной колких комментариев (потому что кто, к черту, фотографирует сыр?), и он захлебнулся бы и сейчас, если бы не был так занят тем, что пытается понять, как эти глаза могут гореть, сиять и переливаться одновременно. Этот странный спецэффект сверкания, который использует Гарри. Он говорил, что ему нравится блёстки – он что, посыпает ими ресницы? – Я буду с нетерпением ждать твоих сообщений, Луи, – объявляет Гарри в зазвеневшей тишине, заканчивая речь, а Луи не знает, что ответить и молчит (черт возьми), но голос Гарри тепло обволакивает остатки прохладного молчания, зацепившегося за воздух. – Взаимно. Спишемся, котёнок, – Луи машет рукой, последний раз улыбаясь и поворачиваясь на носочках, опуская взгляд и сразу погружаясь в омут мыслей. Последняя вещь, которую он видел, это Гарри, прощально и широко машущий ему утонченной рукой, как уходящая весна – более живой и одухотворенный, чем он есть обычно. От его слов веет обещанием. Но Луи нужно идти. Ему нужно возвращаться к Зейну и Лиаму… Сегодня у него выходной: может это отличный повод, чтобы выспаться? По крайней мере, он сможет оставаться у них до приезда родителей. И тогда ему нужно будет звонить Энтони. Тяжело вздыхает. – Эй, Лу? Луи тормозит, резко и чуть неуклюже поворачивается на звук голоса из-за спины, пытаясь разгладить черты лица. Не удивительно, что он до сих пор не завоевал Гарри – он и его мысли в полном бардаке последнее время. Полный, тотальный хаос. – Да, котёнок? – спрашивает Луи и замечает, что Гарри стоит на том же месте, где стоял. Он смотрит с легкой неуверенностью, губы искусанные и припухшие, в глазах плещется нерешительность. Делает медленные взмахи ресницами, моргая. Стоп. Он назвал его «Лу». Две буквы зависают в застывшем воздухе, за которые цепляются молекулы кислорода, не давая слову право бесследно ускользнуть. – Ты сейчас занят? Если да, то это ничего, я пойму, – его голос тихий и брови чуть сведены вместе. Продолжает терзать зубами розовую губу. Рукава его худи присобраны. Луи почти спотыкается об резкое желание перейти дорожку и подойти чуть ближе, чтобы убрать эти лишние метры расстояния между ними. От этого веет чем-то многообещающим и важным. В голове сверкает молнией порыв написать Лиаму. Или записать их разговор на диктофон. Этот момент. Это может быть началом конца. Мысль весом не меньше тонны с глухим звуком приземляется в глубокую впадину, но он будто просто перешагивает её. – Нет, я не занят. А что? – он пытается звучать как можно спокойнее, но голос к концу срывается в полустёртый, и мурашки затягивают шею. Черт побери, Луи. – Я не знаю, – Гарри пожимает плечами, губы медленно формируются в улыбку, оповещая о том, что солнце снова встало, – Я тут подумал… Что был бы не против встретить сегодня одного бездомного пса по пути на работу. Бездомный пёс? Что, блять? – О чём, ради всего святого, ты говоришь? – не отягощая себя догадками, напрямую спрашивает Луи и вопросительно приподнимает бровь. Ответом служит закатывающий в многозначительном жесте глаза Гарри. Он резко подступает к Луи, протягивает руку и хватает ладонь, утягивая с собой, как маленький заблудившийся ребенок. Короткое движение потрясает тотально и совершенно не вписывается в рамки обычного поведения Гарри. А челюсть Луи сейчас, кажется, отвиснет до пола, а потом импульсы, исходящие от ладошки Луи, вложенную в ладошку Гарри, помогают выйти из ступора. Такая уверенность - абсолютно незнакомая и еще неизведанная ему часть Гарри. – Пойдем, Бен, – наигранно теряя терпение поторапливает его Гарри, но Луи наблюдает отпечаток чего-то знакомого на щеке, чего-то, что может быть только плохо спрятанной улыбкой. А затем Луи осеняет. – Стой, – он вытягивается, электричество течет потоком по телу одновременно с кровотоком, – Ты говоришь, о том, о чем я думаю, ты говоришь? Я могу проводить тебя на работу? Я буду твоей верной бездомной собачкой? – Не говори так. Это звучит жутко, – Гарри улыбается, отпуская руку Луи (черт возьми!) и продолжает идти рядом, глядя перед собой. – Но да. Я покажу тебе, где работаю. Они пересекают улицу, и Гарри смотрит по разные стороны дороги. Луи же смотрит только на Гарри глазами, полными чистого изумления, тупо следуя за парнем. – Твой номер телефона и место, где ты работаешь в один день? Ну и ну, котёнок. Такими темпами мы скоро выйдем на финишную прямую к званию лучших друзей, – Луи улыбается дразнящей ухмылкой, и его воодушевление становится почти осязаемым. Он даже не пытается скрыть явный интерес – не тогда, когда это заставляет Гарри забавно наклонить голову, засиять и осмотреть Луи ласковым взглядом. Знаменательный момент. Боже правый. – Могу я поинтересоваться, что вызвало такое внезапное доверие? – он продолжает, украдкой бросая взгляды на профиль Гарри. На его губах танцует улыбка. Хотя бывает ли такое, когда её нет? – И могу ли я осмелиться предположить, что ты соскучился по мне сегодня, когда думал, что мы не увидимся? – улыбка Луи становится шире, но внутри него колотится неровный пульс, а горло опаляет непривычной сухостью. И у него все еще похмелье. Не стоит об этом забывать. Гарри улыбается в один уголок губ, – Мне нравится находиться рядом с тобой, – он говорит искренне, объясняя, и ловит взгляд Луи, продолжая двигаться вперед. Напрямую. Объявляет то, что он чувствует. Даже не моргнув. Луи не может себе представить, какого это быть таким, как Гарри. И никогда не сможет. И тем не менее. Значительность этого момента только усиливается. – Многим нравится, – Луи подмигивает с напускным хвастовством, и удивительно то, что его улыбка становится еще мягче. Он слегка тыкает пальцем Гарри в теплый бок, что заставляет его чуть подпрыгнуть и надуть губы сквозь улыбку. От его смеха иногда перехватывает дыхание. Он всегда смеется так невесомо, как воздушный шар. – Ну хорошо, Гарри Стайлс, – говорит Луи, в голосе четко слышится теплота, и его улыбка с дразнящей сменяется мирной, когда он рассматривает парня перед собой, каждый шаг которого становится шире. Их руки иногда случайно ударяются при ходьбе, и от Луи не скрывается, как время от времени Гарри коротко переводит взгляд на место соприкосновения. Почти с невозможной скоростью быстро, – Впусти меня в свой мир. Любой ценой. И Гарри улыбается в ответ, качая головой и мягко посмеиваясь, и свет, исходящий от него, может служить маяком в темной гуще этого города.