Тонкая красная нить

Шесть долгих лет спустя — и снова осенью — его вдруг захлестывает с головой штормовая волна, и от этого снова трудно дышать, трудно вообще понять, что происходит и как быть. Для человека с его репутацией («сдержанный, спокойный, склонный к размышлениям») подобное поведение редкость, и все чаще ему кажется, что там, где по его жизни проходит красная нить, ничто не может остаться прежним. Волна оглушает его, сбивает концентрацию на цели, заставляет чувствовать себя растерянным, и это настолько уже непривычно, что он ничего не может придумать в качестве противодействия. Мрачный вывод, что если так будет и дальше, на миссии можно ставить жирный крест, волна сметает одним махом, с тихим и легкомысленным плеском возвращаясь в океан, и оставляя Леона с ноющим сердцем и миллионом вопросов. Она знает: он всегда будет ждать ее, сколько бы времени ни пришлось стоять на пустынном пляже. Он знает: такова его судьба, написанная красным цветом. *** В Испанию его заносит очередное рутинное задание: если верить официальным бумагам, специальный правительственный агент Леон Кеннеди отправлен в Европу с целью проверки местных филиалов службы. Службы настолько секретной, что даже ее сотрудники далеко не всегда в курсе, чем занимается сосед по кабинету, отчего подруга жизни плохо спит по ночам, отсчитывая таблетки снотворного, и почему на летучке шеф внезапно отчитал тихоню, не вылезающего из-за кипы отчетов. Леон не любит совать нос не в свое дело, но даже ему иногда кажется, что архив Службы, вполне вероятно, обширнее хранилищ ЦРУ, какими их представляет Малдер. Сплошные секретные операции, отчеты с грифом «совершенно секретно», подписка о неразглашении тайны и прочие атрибуты подпольных организаций во всей красе. Впрочем, Кеннеди на самом деле почти все равно. Он занят наведением порядка в той сфере, для которой рожден: защита невинных. Разобраться с «Амбреллой» лично не получается: корпорация становится банкротом и разваливается, многие оказываются на скамье подсудимых, происходит громкое расследование. Но Леон уверен: те, кто ответственен за случившееся в Раккуне, избежали суда. Им хватило бы для этого и денег, и мозгов. Но подробности этого расследования запрятаны за семь замков, и Леон мрачно констатирует факт, что у него попросту не тот уровень допуска к государственным тайнам. Осенью 2004 года ему предоставляется возможность доказать свою верность Родине: Кеннеди отправляют в Европу на поиски пропавшей дочери президента. Информации совсем немного, времени еще меньше, и, в конце концов, бравому агенту не дают ничего сказать, вручают паспорт, видеофон и пистолет, и с благословением посылают в Испанию. Конец сентября на Пиренейском полуострове радует промозглой сыростью, вечно хмурым небом и унылым пейзажем. Настроение у Кеннеди под стать погоде, и даже развитое чувство иронии мало чем может помочь. Агент искренне недоумевает, почему за Эшли Грэхэм послали именно его, никоим образом не разведчика, не дипломата, не сыщика. Вопрос снимается с повестки дня в тот самый момент, когда он встречает первого противника, и осознание наваливается холодным душем: это снова Оно. То самое, что уже однажды перекроило его судьбу, разделив жизнь на «до» и «после». Леону кажется, словно в каждый отдельный момент настоящего он постоянно существует в точке между этими понятиями, и это неизменно. Однако жизнь вносит свои коррективы и в это заблуждение, доказывая со всей возможной жесткостью, что вот оно, прошлое, и вот он, ты сам в этом прошлом. Точка поставлена, и с этого момента начинается настоящее… это очень странно, и в то же время до невероятности логично. А еще появляется невыносимо четкое, звенящее чувство, что шесть лет упорных тренировок, борьбы со своими кошмарами, закаливания характера — все это неуклонно подводило его именно к этой точке. Он почти не испытывает страха перед новым врагом, хотя воспоминания о Раккуне, запрятанные глубоко, так и норовят выбраться и со сверкающей улыбкой экскурсовода провести Леона по краю новой пропасти. Смотри, вот это — твой враг, новая марионетка в руках неизвестного злодея. Да, он сохранил человеческий облик, даже остатки разума, что ты сейчас сам увидишь. Целься в голову — ты же помнишь? Не забыл ведь ту кровавую ночь, заполненную запахом гниющей плоти, горящей резины, разбросанного мусора… стонами, от которых сердце сжимается и беспрестанно ноет, требуя немедленно убираться. Непреходящим липким страхом, мурашками, пробегающими между лопаток, по позвоночнику, прямо в мозг, угрожая парализовать его. Он все помнит. Он понимает, что те, кого он убивает, совсем недавно были людьми — смеющимися, выясняющими отношения, озабоченными проблемами, любящими и ненавидящими. Но теперь им можно помочь только одним способом: убив, избавляя от существования в искалеченном виде. Получив пулю в голову, жители деревушки, куда привела агента тропинка, умирают, и их последним словом становится: «Лорд Саддлер». Для Леона это знак, что новые противники кем-то управляются. Он идет за дочерью президента, расчищая себе путь и все больше убеждаясь: вряд ли на эту миссию случайно послали именно его. Кто-то, вероятно, знал, чего ждать от испанской глуши, и шепнул шефу службы, а то и самому президенту, что «агент Кеннеди — тот, кто вам нужен». Как бы там ни было, он привык жить в настоящем, поэтому ставит зарубку на память: узнать больше. А потом отбрасывает эти мысли и уделяет все внимание поискам Эшли Грэхэм. Та же невидимая пружина, что закручивала события в погибающем Раккуне, действует и здесь. Невзирая на готовность встретиться с любой опасностью лицом к лицу, Леон ошеломлен скоростью, с которой все меняется невообразимым образом, словно декорации в сумасшедшем театре, в котором он оказался по воле прихотливой судьбы. Настойчивое желание местных жителей убить его не становится для агента откровением — как и выбор ответных действий. Навел на цель — посмотрел в пылающие злобой глаза — спустил курок — повернулся к следующему противнику… И так до тех пор, пока не останешься один. Или же пока тебя не загонят в угол, элементарно задавливая количеством. Вот это уже что-то новое — зомби 1998 года не имели привычки атаковать коллективом. Леон спешно баррикадирует дверь в доме, выбранном им в качестве окопа. И пока взбешенные крестьяне собираются снаружи, хриплыми голосами обсуждая варианты смерти наглого пришельца, этот самый пришелец переворачивает все вверх дном в поисках хоть чего-нибудь, что напоминало бы оружие. Удача улыбается ему — на втором этаже он находит дробовик и коробку патронов к нему. С мрачной мыслью, что на всю ораву этого точно не хватит, Леон отталкивает деревянные лестницы, по которым враги поднимаются к окнам. Крестьяне с криками падают на землю, тут же поднимаются на ноги, отряхиваясь и кидая злобные взгляды наверх. «Te voy a matar», прокуренным голосом тянет кто-то снаружи, подойдя к двери. «Hijo de puta», дразнящим тоном добавляет другой. Леон несколько секунд прислушивается к подобным обращениям и обещаниям, хмыкает и сталкивает еще одну лестницу. Хотя агент совершенно не понимает значения этих выражений, смысл написан на изможденных бледных лицах осадивших дом бывших людей. «Ты умрешь. Будешь молить о скорой смерти, но не получишь ее. Готовься». Звук заводящейся бензопилы вгоняет Леона в холодную дрожь, к позвоночнику словно прикладывают лед. Этот страх нельзя изгнать, можно только попытаться контролировать, насколько это вообще возможно. «No dejen que se escape», подводит итог один из осаждающих, с факелом в руке. Он задирает голову, смотрит в глаза агенту, и злорадно скалится. «Тебе не уйти». В дверь, к которой Леон перетащил тяжелый комод, неустанно ломятся, бензопила жужжит у самого порога, в окна то и дело норовят забраться жертвы Саддлера, размахивая серпами и ржавыми ножами, и агенту приходится бегать от одного окна к другому, сталкивая осадные башни и тоскливо искать выход из положения. Выхода не видно: прыгать навстречу маньяку с бензопилой, прямо в ласковые объятия ждущих его крестьян не хочется от слова совсем. В доме у него есть хоть какой-то шанс отбиться. Минимальный, если судить по количеству врагов, в конце концов прорывающихся внутрь и с радостными возгласами бегущих к лестнице. «Ты уже труп. Смирись с этим». Мириться с таким совершенно не в его духе. Леон мрачно усмехается, отбрасывает все расчеты и встречает гостей свинцом. Патронов мало, враги лезут с достойным лучшего применения упорством, за их спинами буйствует маньяк-бензопильщик, не гнушаясь отхватить кусок от своего же товарища в азарте преследования, наконец-то добираются до окон настырные крестьянки с серпами. Агент остается один на один с многоликой смертью, что хищно смотрит на него красными глазами подбирающихся все ближе крестьян, хрипло смеется над его жалкими попытками спастись, замахивается острыми вилами. В мозгу бьется мысль о нереальности всего этого, о полном сюрреализме, невозможности… Леон отбрасывает и эту мысль, когда перед ним встает во весь рост кошмарный маньяк с натянутым на лицо мешком и поднимает бензопилу. Реальность. Смерть. Инстинкты спасают его, заставив нырнуть и перекатиться в сторону, и не вставая, сильно ударить крестьянина с ножом в грудь. Инстинкты во весь голос кричат, что надо бежать, как можно быстрее, как можно дальше, что есть сил. Но бежать некуда. И Леон берет дробовик, отчаянно молясь, чтобы он был в рабочем состоянии, направляет в сторону окруживших его противников и стреляет. Отдача бьет в плечо и немного разворачивает стрелка, так что он случайно отталкивает подкравшегося со спины противника, торжествующе наблюдая, как падают получившие смертельный заряд дроби крестьяне, перед смертью шепча имя Саддлера, кем бы он там к черту ни был. Маньяк тоже отлетает назад, очумело мотая головой и опустив ужасное оружие. Леон не дожидается, пока главный противник придет в себя, и осуществляет сумасшедший план: разбегается и прыгает в окно, по пути хватаясь за любезно приставленную лестницу и уже вместе с ней летя вниз. Лестница цепляется верхней перекладиной за крышу противоположного дома, что дает Леону возможность разбить локтем стекло чердачного окна и забраться внутрь под аккомпанемент бешеного стука сердца, рева разъяренных преследователей и треска обрушившейся лестницы. «Mierda», на удивление меланхолично комментирует ситуацию пришибленный лестницей мужчина с топором, сплевывает и идет к дому. Леон с неуместным весельем думает, что вот он, разговорный испанский, учи не хочу. Отдышавшись и отбившись от возмущенной хозяйки дома и ее супруга, агент продолжает свой забег, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Однако очень быстро его снова окружают, на этот раз на площади посреди деревни, и агент, держа дробовик чуть дрожащими от усталости руками, думает, что это крайне неприятно, чтобы не сказать больше, и что попасть в засаду в самом начале миссии — такого в сценарии точно не было. Смерть радостно потирает руки, предвкушающе смеется, глядя на загнанного в капкан агента, и уже готовит для него билет на тот свет… но неожиданно раздается колокольный звон, и все крестьяне, побросав оружие и совершенно игнорируя застывшего мужчину, как один следуют к церкви, бормоча имя Саддлера. Ничего не понимая, но абсолютно не возражая против такого поворота событий, Леон тут же уходит с открытой любому плевку площади в более безопасное место и связывается с координатором, требуя хоть какой-нибудь информации. Страх прячется где-то глубоко, маскируясь под растерянность, обещая вернуться очень скоро. Но конкретно сейчас Леон чувствует себя… обычно? Странно осознавать, что считаешь обычными вещи и понятия, от которых другие люди ёжатся и покрываются изморосью скользкого ужаса, но у него есть замечательное оправдание своей уникальности. Он был в Раккуне. Очутился в эпицентре жутких событий, безжалостно раздирающих сознание и тело на куски, меняющих не только саму жизнь, но и взгляд на нее. После такого вполне можно считать обычным даже зомбированных кем-то людей, что фанатично стремятся убить тебя, кидая на алтарь собственную жизнь. Леон не считает себя равнодушным циником — он всерьез опасался, что та ночь сделает его именно таким. Два месяца после Раккуна проходят в бесконечных допросах и осмотрах, только усугубляющих этот риск, но в итоге он прислушивается к себе и с облегчением понимает, что он живой. Не стал роботом, не закрылся от чужой боли, дабы лелеять свои переживания и ныть. Это позволяет ему чувствовать острое сожаление к жертвам неизвестного вируса, или что бы там ни использовал таинственный лорд Саддлер. Он стреляет в противника, но видит в этом не только свое спасение, но и милосердие для того, кто превратился в бездушную марионетку. «Иногда все, что я могу сделать — это подарить смерть. Ничего больше». В поисках Эшли он проходит всю деревню, освобождает на отдаленной ферме связанного пленника, и узнает от него, что девушку перевели в церковь. Однако вернуться в деревню Леон не успевает, так как именно в этот момент взглянуть на настырного американца приходит сам староста деревни. На все возражения, что нет времени, он отвечает тем, что агент сам попадает в плен. И получает в подарок того же паразита, которым заражены местные. Вот это уже начинает пугать. Но времени катастрофически не хватает на сожаления и колебания, поэтому Леон откладывает это дело в дальний ящик, вооружается с помощью нового знакомого, Луиса, и идет за Эшли, как крестоносец к Иерусалиму: не замечая преград, не отвлекаясь ни на что, четко видя свою цель. Ночь в провинции оказывается промозглой и радует мелким противным дождем и хлюпающим под ногами болотом. А еще — пониманием, что паразит меняет людей, делая их не только зомбированными, но и превращая в монстров, отбиваться от которых становится все труднее. Эшли беспомощна, за ней все время нужно присматривать, и Леон приглушенно матерится, вырывая девушку из лап очередного фанатика и даря ему пулю между глаз. Знакомство с Саддлером и монолог лорда о пользе паразита только ухудшает настроение агенту, и дальше он идет уже почти в состоянии берсерка, абсолютно забыв про всякие ограничения, сомнения и страхи. То, что он сам заражен, как и Эшли, и у них все меньше времени, чтобы извлечь паразита, добавляет ему мрачности, и девушка смотрит на него с легким испугом. Тень сомнения настигает его в доме старосты, от которого Леона спасает таинственная женщина в красном, чей силуэт виден за окном. Кеннеди на мгновение теряется, понимая, что воспоминания и надежда стремятся поглотить его. Воспоминания о безумном кошмаре Раккуна, где он встретил Аду. Надежда, что она все же осталась в живых, как туманно сообщают слухи, связывая ее имя с Вескером — еще одним выжившим в городе ходячей смерти. Однако все это также может подождать, и Леон упрямо продолжает свой путь, следуя подсказкам координатора и зорко наблюдая за Эшли. То, что девушка испытывает к нему какие-то чувства, Кеннеди понимает не сразу — только в средневековом замке, когда им приходится отбиваться от монахов, бубнящих про смерть и жизнь, и Эшли доверчиво прижимается к нему. В широко раскрытых глазах плещется страх, но когда она смотрит на него, появляется надежда. А еще — нерешительная симпатия, от которой девушка краснеет, спешит отстраниться, и едва не попадает к радостному монаху. Леон что-то шипит, жестом приказывает Эшли пригнуться и точным выстрелом в лоб приканчивает противника. Дочь президента с ужасом смотрит на труп и отскакивает к Леону — но уже старательно держась на расстоянии. Это обстоятельство только усиливает замешательство агента, и с учетом того, что девушка все время рядом с ним, от него Леону куда сложнее отмахнуться. Замок огромен, а многочисленные запутанные коридоры и лестницы превращают ориентирование на местности в прогулку по лабиринту Минотавра. Хозяева замка гостям рады, но только как очередным пешкам лорда, и когда Кеннеди прямым текстом посылает их и Саддлера в дальнее пешее, монахи обижаются. А это автоматически означает еще большую концентрацию ненависти и стремления «убить, убить, убить», о чем они и сообщают глухими наркоманскими голосами. Там же оказывается и Луис Сера, и вот он, кажется, рад вполне искренне. Леон не может понять мотивов испанца, но готов доверять ему — Луис храбр, умен, благороден, а эти качества Леону всегда импонируют. Вот только Сера периодически пропадает, и рассчитывать на его помощь приходится редко. А от помощи Кеннеди не отказался бы. Потому что по его душу приходят все более кошмарные создания, и первая встреча с каждым из них грозит стать последней для ошарашенного размахом игры агента. Атмосфера безумия становится все навязчивее, и чем дальше они продвигаются вглубь замка, тем отчетливее проступают на стенах пятна застарелой крови, шепоток в темных углах можно расслышать, не прилагая усилий, а обитатели жуткого места охотно добавляют яркости этим впечатлениям. Эшли старается изо всех сил отвлечься от окружающего хаоса, что-то говоря, спрашивая, иногда тихонько напевая. Леон не винит ее — сложно сохранять спокойствие, когда вокруг сгущается багровый ад, а внутри зреет паразит. Испуг становится причиной, по которой Эшли Грэхэм оказывается разлучена со своим телохранителем. Кеннеди взбешен и растерян одновременно, но прекрасно понимает, что пользы эти эмоции ему не принесут, и приказывает себе успокоиться и сосредоточиться. После лабиринта в саду, где его пытаются загрызть мутировавшие собаки, Кеннеди оказывается в большой, хорошо обставленной мебелью комнате. Пользуясь моментом тишины, он переводит дух, приводя в порядок и мысли… И не слышит, как со спины к нему подходит кто-то. Только холодное дуло пистолета, прижатое к пояснице, дает ему понять, что он не один. — Подними руки, — приказывает шелковым голосом подкравшийся человек. Дуло перемещается чуть выше. — Чтобы я их видела. Он стискивает зубы, ощущая гнев и странное чувство дежа вю. Что-то подобное с ним уже случалось. И если он попробует вспомнить, что именно и когда, возможно… Вспоминать не требуется. Потому что он и не забывал никогда. — Прости, — говорит он спокойно, неимоверным усилием воли расслабив плечи, — но подчиняться женщине не в моем стиле. — Быстро, — настаивает она, отходя на шаг назад. Чтобы просчитать свои действия и построить в уме план, уходит всего секунда: цена многочасовых изнурительных тренировок и спарринг-боев оказывается достойной, позволяя отдаться на волю рефлексов и наработанных движений. Развернуться лицом к женщине, схватить ее за руку, в которой она держит пистолет, рывком подвернуть ей руку так, что она с легким стоном вынуждена повернуться к нему спиной — все просто, без неожиданностей. Вот только потом женщина показывает такие чудеса акробатики, что впору любоваться с открытым ртом. Вырывает свое запястье из его крепкой хватки, подкидывает пистолет в воздух, после чего совершает потрясающее сальто назад, опираясь на вытянутую руку. В каблуках и длинном платье — эти детали мозг Леона фиксирует автоматически, в то время как он уже занят другим. Женщина мягко приземляется, ловит пистолет, переворачивает его, чтобы схватить за рукоять, и разворачивается к агенту — только чтобы встретить его стальной взгляд очень близко от своего лица. У горла она чувствует неприятный холод лезвия, и именно это заставляет ее замереть. Найти подходящие слова оказывается на удивление сложно. Возможно, слишком много вопросов и слишком мало времени для ответов? — В следующий раз используй нож, — советует он ровным тоном, отбирая у женщины пистолет, вытаскивая магазин и отбрасывая в сторону. Сам Леон отступает на пару шагов назад, и не может понять, что тому причиной: предоставляемая женщине свобода слов и действий, или желание скрыть от нее свои эмоции? Потому что речь он может контролировать, а вот пульс или расширение зрачков уже не в его компетенции. Женщина неторопливым, спокойным движением снимает темные очки, смотрит прямо на Кеннеди и мягко улыбается: — Леон. Давно не виделись. Вот так вот просто, оказывается, разрушаются трепетно возведенные бастионы сдержанности и самоконтроля, которыми славится агент Кеннеди. Всего-то и требуется единственный взгляд женщины, которую он считал долгое время мертвой. Женщины, с которой его связывает нечто большее, чем просто общие воспоминания. Которую он все еще, несмотря ни на что, любит. И чтобы скрыть вот это последнее (а иначе он останется совершенно беззащитным перед ней), Леон прикладывает все усилия, стараясь казаться спокойным и равнодушным. — Так это правда, — негромко говорит он, отчаянно желая услышать истину, и в то же время боясь. — Правда? — Ада Вонг лукаво улыбается. — Ты о чем? Она еще красивее, чем шесть лет назад, и Леону хочется смотреть на нее, не отрываясь, любоваться каждым ее движением, жестом, обольстительной улыбкой, от которой сердце начинает сбоить. Он чувствует себя подростком, не находящим слов, и это немного злит. — Ты работаешь с Вескером, — а это уже не вопрос. Обвинение, приправленное долей обиды, хотя Леон самому себе не может объяснить, чем вызвана эта обида. — И что с того? — все так же легкомысленно отзывается Ада, роняя очки. — Зачем тебе это, Ада? — тихо спрашивает он, сам не зная, какого ответа ждет. Хотя конкретно сейчас он бы охотно отказался от расспросов, отложив их на потом. Ему до боли в сердце хочется просто стоять вот так, рядом с той, что покорила его, смотреть на нее, медленно понимая, что она жива, до нее можно дотронуться, почувствовать тепло ее руки. Простые и не доступные ему сейчас радости. От понимания, что она все так же далека от него, становится тоскливо. — Все эти эффектные появления — зачем? Ада отвечает улыбкой, и через мгновение он понимает подоплеку. Прикрепленная к очкам маленькая световая граната взрывается, заполняя комнату ослепительным белым светом. Леон закрывает глаза рукой, а Ада, используя момент, забирает пистолет и подбегает к окну. Оборачивается — и это слепит Леона так же, как ее нехитрый маневр для побега. — Увидимся, — с улыбкой говорит она, прежде чем выпрыгнуть на галерею. — Ада! — он провожает ее растерянным взглядом, чувствуя себя куда более неуютно, чем за все время этой миссии. Осколки разбившего сердце прошлого неожиданно складываются в слово, очень похожее на «вечность», и это почему-то пугает. *** Последующие события доказывают Леону сразу несколько вещей, в равной степени бьющих по нервам и вызывающих настоящий взрыв эмоций. Во-первых, Луис. Несмотря на то, что знакомство с ним едва ли тянет на долгосрочное — всего-то сутки, и то редкими встречами — Леон осознает, что успел привязаться к испанцу, как умеет только он, доверяя полностью. Ему по душе чуть хвастливая смелость Луиса, острый ум, готовность пожертвовать многим, лишь бы исправить собственную ошибку. За напускным легкомыслием он скрывает растущее отчаяние и пошатнувшуюся надежду, и Леон понимает это. Он бы с радостью помог новому знакомому искать выход, если бы не Эшли. Во-вторых, Эшли Грэхэм. Найдя девушку в целости, он не может сдержать радости и обнимает ее крепче, чем следовало бы, о чем тут же сожалеет: Эшли краснеет и пытается скрыть это за густой челкой. И если в начале Леон предпочитал именовать ее для себя сухо и кратко — «объект», то после совместного прохождения по коридорам замка ловит себя на мысли, что давно называет ее по имени. Испытания, подкинутые им судьбой, жгут ледяным клеймом, вырисовывая причудливые узоры на полотне жизни, и скрепляя невидимый договор, как всегда бывает между теми, кто пережил кошмар рука об руку с напарником или другом. Такое не забывается, оставаясь яркой картиной до конца. Каким бы этот конец ни был. В-третьих, его собственные действия и реакция на внешние факторы. Кеннеди не особо задумывается над тем, что именно делает в тот или иной момент — обычно все силы уходят на то, чтобы отбиться от врагов, спасти Эшли, продумать следующий ход в тех реалиях дезинформации, что его окружают. Анализ он постоянно откладывает на потом, но в какой-то момент случается коллапс, и переживания выплескиваются наружу, затопляя его. Неожиданно — в одну секунду понять, что в угаре схватки для него постепенно стираются различия между человеком и тем, во что этого человека превратили. Как следствие, он бьется жестко и без пощады, и только в конце, устало выдыхая, осознает, что в эти последние десять минут совершенно не видел в противниках людей. Это ему не свойственно: всегда, в любой ситуации он помнил, что когда-то его враг был человеком, и жалел его. Теперь эта черта медленно стирается, и Леон иногда задумывается, не значит ли это, что сама его личность начинает так меняться. Это странно. Пугающе. Обстоятельства складываются таким образом, что постоянно приходится передвигаться бегом, догоняя или убегая, пытаясь опередить события — что никогда не получается. Эшли похищают снова, вызывая всплеск холодной ярости у Леона, и приходится добавить в скорости. Смерть Луиса становится для Леона ударом под дых, и только уничтожение одного из помощников Саддлера немного смягчает этот удар. Потеря человека, уставшего стать для него другом, настолько сбивает Леона с колеи, что даже спасение Эшли теряет свою яркость. И хотя агент безусловно рад, что девушка снова идет рядом, на сердце у него тяжело. Ощущая боль, я чувствую себя живым. Ощущая чужую боль, я чувствую себя человеком. Это чуть ли не единственная позитивная мысль за последнее время. Она помогает не сойти с ума в бесконечной яростной схватке со смертью. А еще у него есть Ада Вонг. Женщина, завладевшая его сердцем (в чем Леон сам себе не хочет признаваться), яркая и неординарная личность, мотивы и цели которой ему неизвестны, а путь только иногда пересекается с его дорогой. Каждая встреча с ней — как вспышка в ночи, обжигающая, нереальная; каждый ее взгляд подобен выстрелу в упор, и Леон может пересчитать свои раны. Женщина в красном. Личный ангел-хранитель, способный свести с ума одной легкой улыбкой, против чего Кеннеди уже не возражает. Впрочем, когда он мог что-то возразить ей? На закате второго дня он оставляет позади надоевший до чертиков замок, и направляется к причалу, чтобы отплыть к острову в поисках Эшли. Дикая усталость и опустошенность вытесняют все другие чувства, и единственное, о чем он мечтает в тот момент, это отдых в спокойной обстановке, в тишине. Увидев Аду в лодке у причала, он теряется и замирает на месте. Читая его состояние, женщина мягко улыбается: — Подвезти, красавчик? — Ладно, — выдыхает он и садится рядом с ней. Запах ее духов изменился, теперь она восхитительно пахнет морем и свежестью. Усталость все-таки берет свое, и на пятой минуте разглядывания ее тонкого профиля Леон засыпает, откинувшись на сиденье. Он доверяет Аде. Несмотря на все ее трюки, загадочные недомолвки и явную готовность снова оставить его в одиночестве, доверяет безоглядно. Рассвет золотит восточный край неба, когда Леон открывает глаза. Он чувствует себя на удивление отдохнувшим и свежим, и готов к подвигам. Ада лукаво улыбается ему, и у Кеннеди появляется четкое ощущение, что она что-то задумала. Женщина стреляет из метателя в скалу, у которой остановился катер. Металлический наконечник вонзается в камень, застревает там. Ада удовлетворенно кивает. Только через секунду Леон понимает, почему она улыбается так ехидно. И дразняще. Ада… Она неспешно, полным грации и изящества движением ставит одну ногу на перекладину руля. Леон забывает, как дышать, и не может отвести потрясенного взгляда от открывшегося ему зрелища: платье задирается, полностью обнажая ее стройную ногу. Сияющая, гладкая кожа, сводящие с ума плавные изгибы, ничего лишнего, даже кобура ей подходит… и тонкая черная полоска кружева на самом верху, там, где платье натянуто до предела, даже несмотря на разрез, так многообещающе, соблазнительно… Господи, зачем же так жестоко?! Сердце замирает на миг, потом несется вскачь, стуча так громко, что он пугается, как бы Ада не услышала. С трудом переведя взгляд на ее лицо, он не может ничего сказать, только выдыхает резко, тщетно пытаясь дышать медленнее и спокойнее. Что же ты со мной делаешь?! Ада улетает — в буквальном смысле, оставляя агента собирать так легко разбросанные ею мысли и ощущения. Он бесконечно благодарен ей за то, что она возвращает ему все краски жизни, вдохновляя и светя путеводной звездой. Не будь ее, он бы не прошел лаборатории, где его поджидали новые враги, вгоняющие в трепет своим абсолютно потусторонним уродством и живучестью. Не будь Ады, Леон не нашел бы Эшли, не смог бы ее вытащить из тюрьмы. Не ушел бы от гнева Саддлера, не добрался бы до аппарата, с помощью которого они с Эшли избавляются от паразита. Ангел-хранитель сопровождает его на протяжении всего тернистого пути, неизменно появляясь в самый нужный момент. И когда паразит внутри него вынуждает Леона напасть на женщину, а та отбивает неожиданную атаку, отбросив его на земляной пол — ему становится стыдно, словно это было осознанное нападение. Она держится за шею, и на нежной коже отчетливо видны следы его пальцев. Эти же отпечатки остаются зарубками в его памяти: он посмел обидеть любимую женщину, пусть и не по своей воле. Когда бывший напарник, оказавшийся предателем, одерживает верх в ожесточенной схватке, Ада снова спасает Леона, и снова уклончиво уходит от ответа на вопрос, что же ей здесь нужно. Сложно понять, какое именно чувство превалирует в широком спектре всего, что Леон связывает с Адой. Восхищение, осторожная нежность, волнующий трепет, переворачивающая душу готовность пойти на жертву ради нее — все это настолько напоминает ему описание платонической любви рыцаря к даме сердца, что становится смешно. Впрочем, так оно и есть. Он восхищается ею, боится расстроить, сказать или сделать что-нибудь не то — но при этом ему не нравится мысль, что это чувство так и останется платоническим, если он не сможет удержать ее. А он уже точно знает, как сложно убедить Аду сделать что-либо, ей не угодное. Когда после уничтожения Саддлера Леон подбирает колбу с паразитом, намереваясь отдать ее исследователям, и в этот момент понимает, что в затылок ему смотрит дуло пистолета, он не ощущает злости. Это ожидаемо. Вся эта миссия проходит в режиме взаимопомощи, но финальный ход остается за Адой. И он ничего не может противопоставить. — Ты знаешь, что это такое, — он не спрашивает. Ада отвечает легкой улыбкой и забирает колбу, а потом бежит к краю платформы и прыгает вниз. Это в ее стиле — эффектные появления, трюки, уход. И Леон совершенно не удивляется, видя ее сидящей в вертолете. А вот ее слова о том, что остров взорвется через три минуты, оказываются неприятным откровением, и подарок в виде брелока от гидроцикла не очень-то скрашивает общую картину. Последний побег с чертового острова запоминается солеными брызгами, ветром в лицо, теплыми руками Эшли на его талии, и ее же предложением встретиться позже. Леон беззлобно усмехается и качает головой. На вопрос, кем же ему приходится Ада Вонг, он отвечает не думая: — Она часть меня, которую я не могу отпустить. Подписанный в Раккуне приговор не теряет свою силу и через шесть долгих лет. И его хватит еще надолго. Ровно на столько, сколько им отмерено жизни, и еще немного.