Тонкая красная нить

Когда безумие перехлестывает через край, подобно темной воде затопляя все вокруг, остается только цепляться за давно заученные принципы и повторять про себя мантры, чтобы не сойти с ума вместе со всем миром. Все, что ты знал о жизни до этого дня, рассыпается пеплом погребального костра, и ты ничего не можешь с этим поделать. Провожай прошлое, помяни его добрым словом, а потом повернись к настоящему и покажи, чего ты стоишь. Добрая порция свинца и импровизация способны сотворить чудо и отправить на тот свет монстров, зачем-то выбравшихся из преисподней. Напарник — это человек, который становится твоей второй половинкой на все время миссии, и если выживет, оставляет след в твоей жизни, который не может оставить никто другой. Потому что именно напарник прикрывает твою спину — и твердо знает, что ты сделаешь для него то же самое, несмотря ни на что. Любая заминка в бою может стать началом твоего конца, поэтому никогда не расслабляйся и не позволяй этого делать тому, кто рядом. Таковы основные правила выживания в апокалипсисе, и за пятнадцать лет Леон Кеннеди много раз убеждался в их верности. Как и в том, что никогда прежде мир не оказывался так близко к краю пропасти, как сегодня. А ведь ему есть с чем сравнивать. Он был одним из тех, кто видел начало этого рукотворного хаоса, в далеком 1998 году, и остается тем, кто всеми силами пытается бороться со злом. Среди того немногого, что стало для него спасательным кругом, маяком, к которому он готов пробиваться сквозь зловонную, рычащую тьму, ради чего он готов жить, есть люди и вещи, которые он бережно хранит в самой глубине своего сердца и никогда не рассказывает другим. Мирная жизнь до того рокового года, будни правительственного агента с жесткими тренировками, отрывки спокойствия в кровавом триллере, в котором он иногда живет, кажется, неделями. Последние слова смертельно раненого товарища, хриплый шепот и просьба передать семье, что… мертвая тишина, придавливающая к земле, и выскользнувшие из ладони окровавленные пальцы. Запах гари, пороха, гниющей плоти, разлагающегося мусора под ногами, когда ты прорываешься сквозь толпу живых мертвецов, убегая от преследующего монстра из кошмаров, потому что у тебя всего пять пуль, и этого точно не хватит, чтобы упокоить чудовище. Невозможно усталое, осунувшееся лицо в серебристой глубине зеркала, мертвый взгляд из-под сведенных бровей, кровь на ободранной скуле и одежде, непонятно даже, чья. Паническая атака, наваливающаяся всем весом в глухие ночные часы, когда жизнь замирает, а тебе кажется, что это ты уже не живой, только еще не осознал этого, и приходится прилагать все усилия, чтобы убедить себя в обратном. Как странно: убедить кого-то другого — намного легче… Противовесом всему этому становится ясное понимание, что он не одинок в этой бесконечной борьбе, рядом с ним друзья и товарищи, готовые пойти на все, чтобы уничтожить заразу. Вот только с собственным одиночеством им никак не справиться: словно проклятые кем-то свыше, каждый из команды борцов с биотерроризмом часто оказывается сам по себе. Каждому уготованы собственные кошмары, которые не с кем разделить. *** Иногда ему кажется, что в то время, как нормальные люди хорошо себя чувствуют в тишине и боятся неожиданного шума — у него все наоборот. За годы службы он настолько отвык от всего, что считается нормальным, что чересчур затянувшееся затишье вызывает нечто, близкое к тревоге. Потому что слишком часто затишье оказывается тем самым, перед бурей. А буря каждый раз уносит с собой часть его души, и он опасается, что в конце — когда бы он ни наступил — от Леона Кеннеди останется только имя, и ничего, что стояло бы за ним. Потому, что он живет в настоящем, не рискуя заглядывать в будущее, и потому, что ничего не берет от настоящего, только отдает: время, силы, веру. Такова его жизнь, как бы горько ни было это признавать. Как бы он ни пытался запить это осознание: он — то, что он делает для других. Никаких надежд, никаких долгосрочных планов. И дело уже не в данном миллион лет назад в обмен на свободу Шерри Биркин обещании. Просто он уже не помнит, как это — жить по-другому. Без холодящего ладонь металла пистолета, без свистящего дыхания раненого напарника, висящего на его плече, без привкуса крови во рту. И когда он задумывается, как охарактеризовать свою жизнь, самым подходящим словом оказывается «железо». Кровь, металл, стержень внутри. То, что он есть. *** 29 июня 2013 года начинается новый виток безумия. Леон запоминает этот день в деталях, потому что именно в этот четверг он убивает своего друга, президента США Адама Бенфорда. Толл-Оукс — небольшой по меркам страны город: около ста пятидесяти тысяч человек. Доброжелательно и не очень настроенные избиратели, перед которыми президент Бенфорд собирается обнажить душу, раскрывая секреты пятнадцатилетней давности. Идея рассекретить файлы, из которых становится ясно, кто виновен в уничтожении Раккун-сити, не кажется Леону такой уж хорошей, но Адама уже не переубедить. Человек целеустремленный и смелый, он намерен признать вину государства, хотя прекрасно понимает, какую угрозу это несет его политической репутации. Они знакомы уже несколько лет, и за это время успели стать настоящими друзьями. И пусть кое-кто злословит, что правительственному агенту просто повезло — наследство от прежнего президента, цепной пес правителя - ему наплевать. Он знает Бенфорда, как очень хорошего, доброжелательного и ответственного человека. Адам доверяет ему, как очень мало кому, и Леон отвечает тем же. Семья президента хорошо знает привычки Кеннеди, и в их доме он всегда желанный гость. Поэтому, когда Леон врывается в кабинет президента и обнаруживает Бенфорда склонившимся над истерзанным трупом охранника, у него каменеет сердце. Кто мог сделать такое? Как это оказалось возможно? Тяжелые вопросы отступают на задний план, затмеваясь выбитым в камне принципом: «Стрелять в голову». Потому что, черт подери, чем еще он может помочь старому другу? Свинцовое милосердие… это настолько тяжело перенести, что Леон предпочитает обратить скорбь в гнев, и направить его на тех, кто виноват во всем этом. В том, что Толл-Оукс превратился в такое же полыхающее пепелище надежд и чаяний, каким стал Раккун. В том, что десятки тысяч человек в одночасье превратились в чудовищ, убивающих своих родных. Есть ли у безумия точка отсчета, иногда задумывается он, и не находит ответа. На ум приходит сравнение с Уроборосом — гигантским змеем, обвивающимся вокруг планеты и вечно пожирающим самого себя: нечто без четкого начала и конца. Как пуля в лоб может стать проявлением милосердия к тому, кто был тебе другом, так и погоня за врагом становится тем малым (и в то же время несоизмеримо значимым), что ты можешь подарить измученной метаниями собственной душе. *** Прорываться сквозь бушующее пламя, раскрасившее улицы города в рыжий цвет смерти — дело привычное, но оттого не становится легче спасаться от монстров, которых гложет единственный инстинкт: голод. И где-то в глубине души Леон рад, что не один на этих улицах страха. Хелена Харпер, бывшая рядом с ним в кабинете Бенфорда и попытавшаяся взвалить на себя чудовищный груз ответственности за гибель города, явно скрывает что-то, и обещает открыть эту тайну в соборе. Никто из них не надеется на легкую прогулку. И если Хелену все происходящее откровенно шокирует и пугает новизной, Леону тяжелее от осознания, что это еще одно поражение в войне с биотеррором. Слишком много вопросов, слишком мало ответов на них. Разве что неясные намеки, теории, предположения, от которых все равно никакого толку. Но Хелена снова и снова обещает: доберемся до собора — и я все расскажу. Леон ей верит… ему отчаянно хочется ей верить. Отчаяние — не совсем то слово, которое характеризует Леона Кеннеди. Точнее, так все думают. Но в глубине души он чувствует ростки этого отчаяния: не успеть, не спасти, не увидеть. И с этим страхом ему приходится бороться все чаще, а привычные методы его не берут. Только воспоминания о былом, о дружбе и любви, верности и твердости, которые становятся спасательным кругом в удушливой ночной темноте. Знание, что все, что он делает, не зря. Уверенность, что он не один. Надежда увидеть светлое будущее. И только иногда он позволяет себе впустить в эти воспоминания образ женщины в красном, незримо присутствующей в его жизни и появляющейся, когда он совсем этого не ждет. Только иногда, потому что слишком уж сильно искушение броситься в этот омут с головой — а голова ему нужна ясной, если он не хочет погибнуть. Улицы буквально затоплены ужасом во всех его проявлениях: ничья больная фантазия не смогла бы придумать столько вариаций, сколько подбросил вирус С. Ночь растягивается на века, и у костров, разожженных на могиле Толл-Оукса, вовсю пирует Хаос. Отвратительные, вызывающие жалость, опасные существа, словно стремясь поскорее покинуть эту оболочку, бросаются навстречу пулям, и с горестным стоном падают на холодную землю. С характерным стуком ударяются о камень гильзы, щелкает затвор, меняется отработанным до автоматизма движением магазин. Все это привычно, заучено, впечатано в память, как азбука выживания в условиях апокалипсиса. Все это — те самые детали, из которых состоит их жизнь. Собранная из вымученного испытаниями бесстрастного равнодушия и горящей в самой глубине сердца страстной веры в лучшее. Склеенная тысячу раз из обломков надежды и отчаяния, ведущих непрерывную борьбу за обладание душой. Безмятежно-горькая от понимания, что никто не застрахован от участи тех, кого они застрелили. Сдержанно-радостная, оттого, что друзья живы и улыбаются — пусть устало и через силу, но все же. Непредставимый сплав силы и слабости, самых высоких вершин и самых темных глубин, которые только можно представить. С привкусом железа во рту и соли на лице — там, где дергает раненую скулу. В конце концов, пути назад нет. Потому что вернуться — значит проиграть без борьбы.