Они еще найдут друг друга

      Повисло гробовое молчание. Настолько гробовое, что даже трупы в гробах и то громче, как бы это странно не было. Юлик думал о том, что возможно причина всего этого заключается в чувствах Дани, — больше удивляет, что он вообще еще что-то проявляет, кроме своей повседневной агрессии, — которые он сам не может принять. Даня в свою очередь ни о чем не думает, совсем ни о чем. Будто мозг отключился. Хотя так бывает, когда над пустой головой Кашина берут вверх чувства. Чувства любви. Как сопливо. Он лишь молча изучает задумчивое лицо Онешко. Ох, эти прекрасные еле-выделяющиеся на лице щеки. Ах, как прекрасен этот ровный нос. Но если четче присмотреться, то можно даже заметить, как на переносице есть горбинка. Раньше Данил не замечал таких чудес в чужом лице. И лоб! Этот лоб ровный, как лед, только-только накрывший воду в озере. О, Боже, эти вечно назад убранные волосы, лежащие на левой половине головы. Такие чистые. И их не берет ни один гель для всевозможных волос! О, мать святая, вы видели эти густые брови? Если смотреть на них через лупу, то можно увидеть там тундру! Нет, даже тайгу! А под этими бровями находятся красивые бездонные глаза. Темные, будто черного цвета. Жаль, что с годами они становятся светлее. Над искусанными губами растут усики. Хотя их часто путают с падающей на лицо тенью. Ну, разве не глупо? А губы-то какие! Так и манят к поцелую, чертовка! Но огорчает одно — их нельзя целовать тем, кто не достоин. Если бы парни были чуточку ближе во всех смыслах, Кашин без запинок вцепился бы в них. Но жизнь не щадит. «И что делать теперь? Нам обязательно нужно это обсудить, но. Так стыдно, ебать, — думает Юлик, остановив свой пусто-задумчивый взгляд на щеке Данила. — Может предложить чая?» — с губ парня срывается смешок, но он резко замолкает, находя эту идею самой оптимальной в данной ситуации. — Слушай, может чаю? А-то стоим в прихожей минут десять уже и никакого толку, — в голосе звучит легкая неуверенность, но куда уже деваться. — Может лучше кофе? Или давай сразу виски? — говорит Кашин, и Юлик, молча кивая, ведет его на кухню за схваченное попутно запястье. Фиолетово-рыжий смущается от такой хватки, но покорно идет, стараясь не показывать эмоций на лице.       Пить виски на голодный желудок, при этом даже не закусывая, — очень глупая идея. Можно сказать, преглупейшая, хотя парни достаточно умны. Или уже нет. И именно поэтому после второго стакана они быстро опьянев, забыли про стеснительность и стали интересоваться своей проблемой по-настоящему, иногда переходя и на другие: девушки, игры, секс. Это было бы правда интересно, если бы сознание не было затуманено алкоголем. — Слушай, Дань, так это ты все? Из-за тебя у нас окрасились волосы? — пьяный Юлик, который вряд ли бы смог спросить это на трезвую голову, рассматривал Даню, эмоции которого менялись слишком быстро, впрочем, он хотя бы проявлял эмоции, что не скажешь о Онешко. -Э… Н-ну… По-поним-маешь, — Даня постоянно запинался и говорил с промежутками то ли от алкоголя, то ли от стеснения. Он хочет быть хоть немного уверенным в себе, но сейчас на него действует лишь алкоголь. — Я, наверное, что-то испытываю к тебе… И, видимо, это любовь. — он поднял взгляд на Юлика, но вместо ненависти, злости или недовольства в глазах, к счастью или, может, к сожалению, была лишь пустота. Бездонная и такая пронизывающая душу пустота. Юлик не знал как на реагировать на это признание. Он думал об этом, хотя нет, не так, он был уверен в этом. Теперь в голове всплывали моменты, которые вполне это объясняли. Например, когда они прощались, то Даня обнимал слишком сильно, сжимая в руках ткани одежды на лопатках, и с неохотой отпускал, морща нос и что-то бурча про себя; в компании друзей, если Юлик начинал разговаривать с Лизой или Дашей, Даня всегда смотрел на них с некой ревностью, что ли, но это был явно не случайный взгляд, ведь он так четkо ощущался на темноглазом парне; случайные прикосновения, после которых Даня краснел и мельком дрожал. И еще много разных случаев, которые Онешко обычно списывал на свою фантазию. Но старший был уверен, что он даже в пьяном угаре не подумает о таком. Осознание таких фактов приводят к легким изменениям в лице, которые свидетельствуют о отрицательных чувствах. — Эй, Юлик, я понимаю, что ты явно не рад такому раскладу событий, но волосы окрасились, потому что ты тоже что-то чувствуешь… — Кашин быстро пожалел, что сказал это, и все тело покрылось мурашками, а зрачки сузились до еле заметной точки, ибо если до этого Юлик молча смотрел в пол и не выражал никаких эмоций, то сейчас на его лице отразился гнев. Старший сам не понимал, что именно его разозлило: то что фиолетово-рыжий назвал его геем, пусть и это было не сказано, или то что отчасти это правда. Онешко ударил Кашина. Хруст костяшек свидетельствует о том, что парень ударил явно не слабо. А последовательный крик скорее был вызван от неожиданности, нежели от боли. Нос. Юлий ударил младшенького в нос. Слава Богу, хоть не сломал. Даня упал, и, держась за больное место, тихо всхлипывал. Он не ожидал такого от человека, которого любит, которым дорожит, который для него важнее сигарет. А голубоглазого фиг отцепишь от табака. Из усыпанного веснушками носа потекли струйки крови, стекающие по губам, а там уже кто куда: одни текут дальше, прямиком по разгоряченному телу, другие падают либо на пол, либо на одежду, а третье Кашин слизывает с лица, дабы не выглядеть так жалко. Хотя куда еще жальче. Слезы смешиваются с кровью и тоже делятся на «группы». Слезинки крупные, и явно они не от боли. От обиды. Парню и правда обидно так никогда не было. И больно не только физически, но и морально. Сердце уже по сто раз успело себя склеить и разбиться. В горле встал ком, и младший даже дышать не мог какое-то время. Слишком больно. Юлик смотрел на парня и теперь уже винил себя во всем, что сейчас происходит. Если бы он сразу принял это, а не пытался обвинить во всем Даню, хотя это можно вполне оправдать, то возможно сейчас они были бы уже парой. Хотя, он ведь может все исправить. Он может, но не способен. Надо было думать раньше. Вот чем рыжеволосый не обладает — умением думать, а потом уже действовать. Старший сел рядом с Даней и обнял его, но Кашин оттолкнул Онешко, пнув в ногу. — Не трогай меня! — голос ломается, а связки напряжены, как никогда. Парень в открытую рыдает, захлебываясь в слезах, слюнях и крови. Он ранимый. Об этом даже и не подумаешь. Что бы за таким сильным на вид человеком, который вполне может убить, скрывался маленький мальчик лет пятнадцати, плачущий от неразделенной любви. Младший психует и, беря в руку свой бокал, кидает его на пол со всей силы. — Никогда не трогай меня! Слова эхом раздаются в голове Онешко, и он не замечает, как, запинаясь об свои же ноги и ударяясь о стенки дома, чуть ли не падая на пол, бежит в ванную бывший собеседник. *** — Даня, выходи, ну! — Юлий старается добиться примирения. Но со стороны младшего никакой инициативы. Только лишь одни «уйди», «заткнись» да «отстань». Голоса обоих давно сорвались, но они были достаточно хорошо слышны, но прокашливание после каждого предложения — это муторно. Поэтому они оба вскоре замолчали и сидели у двери с обеих сторон, как мыши. Из ванны каждую минуту или ее половину слышались тихие всхлипы и громкие шмыганья носом. А после и вовсе стало не слышно. Из-за воды. Но Юлик знает, он во всю плачет, дрожа и кое-как смывая кровь с себя. Руки дрожат так, что даже ничего не держат, так что младший не мог бы и умыться или вытереть кровь. И по своей логике, Онешко думает, что за темной дверью голубоглазый просто сидит и плачет, — нет, ревет даже! — кое-как сжимая руки в кулаки. А сам темноглазый тупо сидел и считал секунды. Двадцать три минуты. Тысяча триста восемьсот секунд. Это успокаивает, но часто сбиваться со счету надоело.