Old Detroit

Пустые квартиры похожи на клиники для душевнобольных – простой вывод любого одинокого человека. Правда, Игорь себя к одиноким никогда не относил. Обычно – по крайней мере пару лет назад – все вокруг него вертелось, шумело, менялось, но как-то за всей этой шелухой он сам не заметил как изменился. Из друзей остался Фадеев, из увлечений – работа, в любви… лишь ложь. Собственно, врать Лавров не любил, по крайней мере не себе. Особенно не себе. Потому как считал, что ложь – последнее дело и прямая дорога к шизофрении. Так что сейчас, сидя на аккуратно застеленной перед уходом Дианой постели, он понимал, что давно не любил. Тоска, отдающаяся сейчас где-то глубоко внутри, была часть от части привычкой и немного обидой – известный всем мужчинам здоровый эгоизм. А ещё, он не хотел этого признавать, облегчение. Их бесконечное напряжение висело над ним, закручивалось в воронки, заставляло нервничать и злиться, а в итоге выливалось в его бесконечные пропажи в гараже и ее украткие посиделки со слезами над бутылочкой вина. Он никогда не интересовался, есть ли у неё подруги. На самом деле, только сейчас он задался вопросом, что она по-настоящему любила? Когда в последний раз была счастлива? К кому ушла? Последний вопрос царапал изнутри ржавым лезвием, гадко вытягивал на поверхность тупую и бессмысленную ревность: ему наплевать на разрыв, но больно думать о жене (бывшей, Игорь) в постели незнакомца. В углу комнаты стояли три чёрных пакета, и Лавров вдруг вспомнил, что Диана постоянно отдавала вещи в благотворительный фонд. Он вспомнил, что она редко куда-то торопилась и вообще никогда не перетягивала одеяло на себя. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Вспомнил о ежевичных маффинах по утрам и шоколадных черепашках в морозилке – она никогда не забывала их ему покупать. И Игорь, увлечённый этой мыслью, прошёл на кухню и открыл холодильник: на верхней полке лежала непочатая пачка. В этом ли была ее прелесть? Не в пачке шоколада, разумеется, а в Диане. За это он должен был ее ценить? На боковой полке дверцы стояли несколько бутылочек пива, и Лавров медленно наклонился за одной. За открытым окном шумела сигнализация, а соседи начали перепалку, но обычное раздражение уступило место растерянности. И он даже не мог точно объяснить, что чувствует – тоску? Боль? Продавленный диван в гостиной сегодня показался ему совсем неудобным, а дурацкие передачи на кабельном – откровенно тупыми. Закадровый смех отдавался в черепной коробке, без преувеличения отскакивая от стенок и оседая в мозгу. Словно ничего другого сейчас не могло повлечь его внимания. Словно ничего другого сейчас не существовало. На стене тикали часы, и Игорь с упоением следил за движением минутной стрелки, выжидая, отсчитывая мгновения… До чего? Что должно было произойти? И когда квартира погрузилась в сумрак, и ни стены, ни часов на ней уже нельзя было разглядеть, Лавров достал из кармана мобильный. Самое время было звонить Диане, сказать, что на этот раз у них получится все исправить. Признать, что он эгоист и дурак. Попросить вернуться. Но стоило ему уже начать искать ее контакт в списке, как этот шаг показался ему совершенно ненужным. Да и кого стоило обманывать? Вернуть то, чего давно уже нет. Исправить то, без чего они давно живут, мучая и себя, и друг друга. Бесконечная вереница дней, наполненная холодными поцелуями по утрам и бессмысленными разговорами перед телевизором вечерами, когда работа позволяла встретиться. Ленивый секс… да когда он в последний раз был? Или это как-то связано с отсутствием близости духовной? Лавров поежился, глотнул уже выветрившегося пива и тихо хмыкнул, подумав о том, что для редких интрижек с девчонками из паба на углу Восточной улицы никакая близость ему не была нужна. И совесть, такая, черт бы ее побрал, назойливая, вдруг замолкала перед громким голосом раздражения, которое возникало, стоило ему вернуться домой и вглядеться в усталые глаза жены. Проклятье. И даже это никак не трогало его все эти годы. Под пластом грехов, в бесконечном круговороте Детройта, он даже не пытался замаливать свою никчемную жизнь – искал отпущения в работе? Его собственный катарсис – рёв движка под капотом очередной машины, скрип песка на зубах, серая лента дороги, ведущая к цели или в никуда, позволяющая прочувствовать скорость во всем своём великолепии. Едва ли можно полюбить так сильно, как любит он все это… Подумав об этом, Игорь поднялся, уронив на пол бутылку, и его тень пугливо пробежалась по стене, словно шпион во вражеском стане. Забавно, что в последнее время куда чаще он задумывался о нескладном пареньке, подтягивающем свои несуразно длинные ноги на сиденье его тачки. Думал о том, чем тот увлекается и почему не рассказывает о себе. Думал о том, как тот исчезает за дверью старого дома на окраине Плимута и что делает там долгими ночами. Молчаливый пацан с тонкими губами и слишком говорящими глазами – куда больше Игорь узнавал, заглядывая в них, чем выспрашивая напрямую. И думать об этом было ещё более странно, чем просто сидеть в темноте и смотреть «Маппет-шоу»: от него только что ушла жена, а Лавров тупит и размышляет о глазах какого-то пацана. Браво, Босс, просто сказочный долбоебизм. И он рассмеялся – тяжело и невесело, едва подавляя в себе желание грязно выругаться. Хотя кого ему нужно стыдиться? Он только что признался самому себе, что у него больше интереса к несовершеннолетнему ребёнку, чем к женщине, с которой он провёл половину своей сознательной жизни. От таких мыслей хотелось сбежать, и Лавров, на ощупь выискав в ворохе диванных подушек выпавшие из кармана ключи, рассеянно принялся царапать ногтем истрепавшийся брелок. Думать, анализировать… да черт подери, он мужик, а не слезливая баба! На полу сиротливо валялась полупустая бутылка, толчками выплевывавшая из горлышка пенистое пиво. Все так же противно гас в пустой комнате смех давно умерших людей из какого-то старого ситкома. Мерцал синим светом экран, а Игорь уже собирался, чтобы ехать обратно в гараж. После захода солнца старые районы превращались из неприглядных развалин в таинственные руины. И совсем уж без труда можно было представить, каким был город без малого сто лет назад, на рассвете своей индустриальной эпохи. Опустевшие сейчас амбары были полны людей и шума от работающих машин. Уже заросшие бурьяном железные дороги стонали под тяжестью груженых машинами и запчастями составов. Пустынные улицы утопали в парящей в воздухе пыли и изнемогали от смога и копоти заводов – безупречный в своём великолепии Детройт, отец индустриальной Америки. Но и сегодня, в жёлтом свете одиноких фонарей, улица все равно ничуть не смущалась своей уродливой привлекательности, как старая, но опытная проститука, без стеснения предлагающая товар лицом. Кто рискнёт попробовать свои силы? Кто попробует соблазнить?... В конце дороги асфальт переходил в щебень, и Босс опустил стекло, чтобы выбросить окурок и в тишине улицы насладиться тихим шерохом камней под колёсами. Почти везде фонари погасли, и оранжевый маячок сигареты прочертил аккуратную линию, прежде чем исчезнуть в темени ночи. Издалека доносились гудки машин, гул шоссе, но здесь было тихо, и лишь негромкая музыка слышалась из динамиков машины. Игорь припарковался чуть поодаль, вытащил из бардачка ключи от гаража, и только тогда заметил, что над съездом к их мастерской горят и фонарь, и вывеска. На часах давно перевалило за полночь, и Лавров никак не мог припомнить, по какому это делу Фадеев решил заявиться к гаражу так поздно. Он прошёл вперёд, подсвечивая фонариком на телефоне дорогу, достал из заднего кармана пачку сигарет и, на ходу чиркая зажигалкой, заметил долговязую фигуру у закрытых ворот. И не нужно было окликать парнишку, чтобы узнать под капюшоном растянутой толстовки Стаса собственной персоной. – Я же тебя отвозил домой, – проговорил Лавров, затушившая огонёк, но Пимп не обратил на него внимания, перебирая в рюкзаке баллончики с краской. Босс поднял взгляд, внимательно провожая каждое движения мальчишки глазами, и только потом заметил начатый рисунок на створках. Красные, зеленые, синие линии контрастно выделялись на сером, пересекались, образуя абстрактные волны, и сейчас ещё не получалось разобрать, что тот задумывал нарисовать. Но чуть вглядевшись, Игорь обнаружил изгибы руки, линию подбородка и шеи. Очевидно, тут должно было быть лицо, и, скорее всего, приедь Лавров сюда утром, обнаружил бы удивительно знакомую физиономию с отросшей щетиной и переливающимся всеми цветами радуги солнечными очками на носу. Стас все искал что-то в сумке, и Босс аккуратно дёрнул его за рукав – тот испуганно дернулся, и наушник вылетел из его уха, изогнувшись как бледное брюхо змеи. – Игорь? Стас удивлённо приоткрыл рот, и Босс в которой уже раз удивиться красноречивости его глаз: те ярко сияли в свете фонаря, и было сложно понять, чего в них больше – смущения или удивления. – Какого черта ты тут делаешь? – он выдернул и второй наушник, а потом улыбнулся. – Какого черта ты делаешь у моего гаража? – в пальцах Босса дотлевала сигарета, а он с любопытством рассматривал набросок Стаса. – Это, мать твою, что? Пимп нервно дёрнул плечом – Игорь уже знал эту его забавную привычку – а потом хмыкнул. – Тренируюсь перед аэрографией для Фадеева. – На моем гараже? – Лавров подошёл ближе и провёл по незавершенному рисунку кончиком пальца: краска уже подсохла, и на коже осталась лишь цветная пыль. – Тебе понравится, – ничуть не обманувшись деланно недовольным тоном Игоря, ответил Стас и снова вернулся к выбору краски. – Лучшее граффити на этой стороне побережья. Он выбрал баллончик, встряхнул его и, неразборчиво ругнувшись, отвернулся к стене. Под ловкими движениями тонких рук на серой поверхности начали проявляться уверенные линии, которые, наслаиваясь, превращались в рисунок. Проследив за неспешными мазками по стене, Босс оперся на составленные в ряд старые шины, устало прикрыл глаза и принялся вслушиваться в звуки ночи. И отчего-то сейчас, в это мгновение, ему было хорошо, пусть даже вся его жизнь перевернулась с ног на голову. – Почему ты не дома? – чуть погодя спросил Стас, не отрываясь от рисования. – А ты? – Босс открыл глаза и с удивлением заметил, насколько продвинулась работа: теперь на створке смотрел вдаль бородатый мужик с растрепанной шевелюрой и сигаретой в зубах. Думать о том, что Стас нарисовал его портрет, было странно, но приятно. – Не спалось, – проговорил Пимп негромко, снова отворачиваясь. Но Игорь все равно успел заметить нервно поджатые губы и смущенно опущенные глаза – читать парня было легче простого. – Вот и мне не спалось, – улыбнулся Босс. Звезды сияли над головой, и вечер был на удивление тёплый, хоть осень давно уж вступила в свои права. Раскачивалась вывеска, тихонько поскрипывая, и упрямо подмигивала неоновая подсветка – зелёный свет падал на фигуру Пимпа, и тот казался совсем уж нездешним, словно инопланетянин. Хотя, судя по его складу мышления, Игорь был не так уж и далёк от истины. – Жена не будет беспокоиться? – вопрос получился немного резким, и Пимп даже приподнял плечи, словно сам испугался собственной решительности. Он замер, опустив руку с краской, но так и не обернулся – Лавров мог лишь смотреть на эти плечи и удивляться. – Она ушла от меня, – произнёс он негромко. Плечи опустились, поднялась рука, и баллончик продолжил свой путь по стене, оставляя за собой следы. – Мне жаль, – глухо проговорил Стас, и в его голосе на самом деле послышалось сожаление. – Не нужно, – мягко качнул головой Игорь. И снова уставился на звёзды: большой ковш сейчас как раз зачерпывал пригоршню созвездий, чтобы потом разлить их по пестрым кружкам. Собственно, вся эта ночь казалась Лаврову необыкновенно яркой, хоть горечь жгла горло. – Это должно было произойти. Стас ничего не ответил, а только нагнулся за новым баллончиком. И Игорю очень хотелось, чтобы тот сказал, что понимает. Что рад, что вся эта канитель закончилась. Что он, Лавров, без жены будет в сотню раз счастливее, ведь сегодня такая звездная ночь. Но Пимп ничего этого не сказал – продолжил рисовать его портрет, мягко выводя тонкие линии. Наверное, это должно было сказать гораздо больше, чем любые признания. Да и был ли Игорь готов или это было лишь самовнушение? И они молчали, наслаждаясь ночью и тихим шорохом краски по створке. Молчали, чувствуя гораздо больше, чем можно было сказать, и переваривая произошедшее. Где-то за их спинами гудел, гудел и жил старый Детройт, убивая и рождая, воспитывая, порицая, толкая навстречу судьбе муравьишек-жителей и ворочая эти их судьбы на слабом огне своей жаровни. Лавров очень хотел поверить в то, что сам хозяин своей жизни, но это было просто невозможно. Совсем рядом от него трудился мальчишка, бесхитростно выводя линию скул на рисунке и изредка оглядываясь на Лаврова. И Игорь солгал бы себе ещё раз, если бы сказал, что не замечает этих взглядов. Вот только как на них реагировать, он не знал. – Это Богомол дал мне пистолет, – ни с того ни с сего проговорил Стас. Он отбросил в сторону опустевший баллончик и сел прямо на землю, потирая зеленые под неоновым светом щеки. – Передал в пакете с шоколадными конфетами. – Вкусные были? – уточнил Босс, подходя ближе и усаживаясь рядом. Острое плечо мальчишки упиралось в его руку, и он вдруг подумал, до чего же он тощий – этот талантливый художник из гетто. – Отдал сестре, – ухмыльнулся Пимп. Он стянул с головы капюшон, откинул голову, и Игорь заметил в отражении радужки его глаз россыпь точек – собственные маленькие созвездия. – Но я не это хотел сказать. Он замолчал, а Лавров терпеливо ждал, пока тот сформулирует мысль. – Ты не позволил мне взять его с собой пару дней назад, помнишь? Когда я пошёл взламывать тачку, – Пимп сглотнул слюну, и его кадык дернулся. – Спасибо. И только Игорь хотел уже открыть было рот, чтобы сказать ему, что благодарить не за что, как Стас поднял перемазанную в краске ладонь, заставляя его молчать. Тонкие его пальцы в разводах сияли зелёным, и изящное запястье выглядело ещё более ломким, чем было на самом деле – необыкновенный парень. – Я думал, что в этом найду силу, – голос его не дрожал, хоть признание давалось тяжело. – Но нашёл в другом. И знаешь… Он махнул рукой, криво улыбнувшись, обвёл взглядом темную улицу, а потом повернул голову к Игорю. И вдруг обнаружил того совсем близко, буквально в паре десятков сантиметров от своего лица. – Никто мне не говорил, что сила может быть в признании своей слабости. И, потянувшись к рюкзаку, он достал пистолет, а потом отдал его Игорю – невинный жест доверчивого ребёнка, а, быть может, уверенного в своём друге взрослого. – Он мне больше не пригодится. Пистолет тянул к земле, неприятно холодя ладонь, и Игорь провёл пальцем по стволу, отмечая выщербины и царапины. Из него убивали, стреляли в людей и сохраняли жизни – длинная вереница чужих историй, из которых складывалась собственная история оружия. Забавно было думать, что сейчас она незаметными стежками присваивала их сюжет, не спрашивая разрешения. Какими будут их главы – его и Стаса? – Знаешь, – произнёс Игорь хрипло, протягивая пистолет Пимпу. – Быть может и пригодится. Тот удивлённо приподнял брови, и Босс продолжил, не дожидаясь вопроса: – Сейчас мы поедем стрелять по банкам у озера Сен-Клер, и там его и оставим – просто выбросим в воду. А потом поедем по домам. Мне кажется, это лучшее решение. Он решительно поднялся на ноги, а потом обернулся к Стасу и протянул ему свою ладонь. В зеленом сиянии перед ним сидел нескладный пацан и с удивлением смотрел на пистолет в своей руке.