2.
6 июля 2017 г., 21:53
Гена, как бы, уважал Андрея, почти как свою мать, но не настолько любил, чтобы терпеть от него звонки в три часа ночи, даже по такой невероятно важной причине — Слава пропал, бейте, блядь, тревогу или фанфары — уже третий день на связь не выходит, может, ты знаешь, где он, Ген?
Гена шарит рукой по второй стороне кровати, которая, как ни странно, оказалась пустой, закатывает красные от недосыпа глаза, и говорит, что не знает.
Гена не знает, а в три часа и знать не хочет, и если Слава лежит мёртвый под его дверью — ему все равно. Он, как бы, любит Славу, но пошёл бы ты, Карелин, нахуй в три часа ночи.
Да, я позвоню ему, да, Андрей, хорошо, пока, спокойной ночи.
Гена с сомнением смотрит на свой мобильник, а потом вздыхает, набирая Славин номер.
Из рюкзака, который Слава оставил дома, раздается сначала вибрация, а потом отвратная мелодия — у Славы никогда не было хорошего вкуса в музыке, именно поэтому они и познакомились (типа, Славе реально заходило то, что писал Гена в тринадцатом и это ли не показатель?).
Он пытается сообразить, в чём, собственно, дело, а потом удивленно вскидывает брови — какие интересные дела получаются, надо же.
***
Гена долго ждёт гребанную маршрутку — на такси жалко тратиться, а в метро ехать — имидж не позволяет, не место Гене в подземке. Он задумывается о чём-то и ему приходится догонять маршрутку, он спотыкается и чуть не летит носом вниз: водитель говорит ему, что Гене стоит быть аккуратнее — Гена вымученно улыбается и соглашается, потому что дядя-то прав, ему стоит быть аккуратнее, и это касается не только колдобин на тротуарах, а вообще всего. Маршрутка трогается и Гена тут же жалеет о том, что зажал денег на такси — ехать часа пол, а ему уже херово. Он пытается терпеть эту херню почти половину пути, но в конце концов, Гена понимает, что если сейчас не выйдет или не умрёт — сблевнет прямо себе на колени. Он долго роется в рюкзаке, сжимая зубы, и находит там чупа-чупс, и сует его за щеку (ну, давай, пошути, ты же ориджинал дохуя), на телефоне 30% до конца дня, а день-то только начался, Гена вздыхает и снова хочет умереть. Слава ожидаемо трубку не берёт, потому что трубка эта — в Гениных замерзших руках. Гена выпрыгивает за три остановки до места назначения, застегивает ветровку, которая, впрочем, его не спасает (его уже ничего не спасёт), потому что погода с каких-то хуев решила, что +16 в июне — самое то. Слава дверь открывает с третьего удара ногой (звонок Гена упорно игнорирует), в квартиру не пускает, стоит на пороге — живой, к сожалению (счастью), смотрит на него своими грустными красными глазами непонятного (но Гене нравится) цвета и пьяно улыбается, хотя Гена уверен, что он трезв — слишком часто Слава был пьяным рядом, чтобы Гену наебать. Слава совершенно отвратительно чавкает жвачкой, и Гена борется с неконтролируемым желанием затолкать эту жвачку ему в глотку, а другой жвачкой залепить ему губы — всем определенно станет легче жить. Слава улыбается ему вот этой своей гаденькой улыбочкой и Гену передергивает, желание затолкать жвачку Славе в глотку усиливается в разы. — У меня появилась вторая мамочка? — ехидно интересуется Слава, прикусывает язык, чтобы не ляпнуть ничего о конфете за щекой у Гены. Складывает руки на груди и потирает воспаленные глаза — Славе не по фану, он просто не может уснуть в одиночестве: тысячи мыслей свинцовыми тучами нависают над пропитой головой и не то, что спать, просто лежать — невозможно, только смотреть в потолок; у него (и у Гены) дома знаете, такие красивые белые потолки, хоть сутками любуйся, а по утрам заваривай кофе и разбавляй энергетиком, чтобы не сдохнуть. — Надейся, — Гена качает головой и отодвигает Славу плечом, заходя в его квартиру, и тут же закашливаясь — в квартире дышать невозможно из-за сигаретного дыма, и у Гены проскальзывает мысль выбить локтем окно нахуй, чтобы Слава тут насмерть замёрз, сука бесчувственная, но он просто распахивает его настежь. Квартира, кажется, начинает жить, дыша не совсем тёплым, но летним воздухом, а вот Слава, кажется, задыхается — трёт горло и кашляет, пытаясь закрыть окно, но получает по рукам, и разражается длинной нецензурной тирадой. — Иди нахуй, Гена, — просит Слава, закуривая снова: Гена отбирает и ломает зажженную сигарету, вытаскивая из кармана и кидая на стол Славин мобильник. Уходит, не прощаясь, и даже окно за собой не закрывает, сука. Гена уезжает в тот же день, просто потому, что имеет право — он взрослый парень, куда хочет, туда и едет. Но возвращается буквально дня через три, Никита уже ждёт на своей съемной хате, и Гена даже не оглядывается по сторонам, выбегая из сапсана — ловит попутку втридорога и не оборачивается ни разу, вздрагивает от испуга, когда приходит смс-ка, опять он не включил сраный беззвучный. Никита пишет, что только что звонил Слава, Слава Гену ищет, ему, Славе по-хорошему дорогу нахуй найти бы, но нет, ищет Гену, и даже звонит Никите, хотя до этого при встречах ограничивался сухой и слишком (даже для него) приклеенной улыбкой и рукопожатием. Гене кажется (каждый раз), что они хотят сломать друг другу руки, но он знает, что это просто кажется — Слава и ему пытается ребра вывернуть наизнанку, обнимая. Никита, молча, пропускает его в квартиру, молча, закрывает дверь, и так же, молча, игнорирует побитый жизнью Генин вид, Гена ему за это навечно благодарен. Он заваливается на чужую кровать и пялится в потолок — тут он не стерильно белый, а в пятнах от облупившейся штукатурки, на него смотреть не хочется. У Гены лицо пятнами, двумя — под глазами, но ему кажется, что они занимают пол лица, а ещё у Гены абсолютная и тотальная непродуктивность. Гена не чувствует ничего, кажется, за эту дурацкую неделю совсем разучился, хотя и дышать по ночам легче, а вот днём — совсем нет, Гена и себя-то особо не чувствует: рассматривает руку, поднятую над головой, как будто не его, и кажется, зависает. Сколько времени проходит, минута ли, неделя, вечность, он не знает и не может, не хочет, кажется, исчезает как личность, как тело, пока не раздается дверной звонок. Никита выглядит почти таким же удивленным, как Гена — заебанным, но идёт открывать — в потрепанную прихожую вваливается Славин лучший друг, отчаянно пытающийся сделать вид, что ему вовсе не неловко, с какими-то пакетами, и Никита удивляется ещё больше, Андрей улыбается, улыбается заискивающе и что-то непонятное бормочет, проталкиваясь в квартиру и закрывая за собой дверь. Слава выжидает момент, перебираясь с козырька подъезда на карниз, и резво подтягивается на руках, забираясь в комнату (спасибо, что не пришлось выносить окно): Гена, зайдя туда спустя минуту, закрывает рот, чтобы не заорать, и смотрит на Славу с животным ужасом. — Ты че ебанулся? — шипит он, устало оглядывая отвратительно жизнерадостного Славу, будто бы… Ему все равно было на то, что они неделю не виделись, Гену тоже не особо заботит, но Слава, вообще-то, сам все это начал, почему за него все проблемы должен разгребать Гена? Удивление сменяется сначала раздражением, а потом и злостью. Гена бьёт, не думая, размашистыми ударами не попадая, в общем-то, никуда — он никогда не умел драться, но школа жизни с Вячеславом Карелиным и не такому научит — пару точных ударов выводят из себя изначально спокойного Славу и он уже не считает нужным сдерживаться, отвечая. В себя он приходит относительно вовремя: прижимая Гену к какой-то тумбочке и замахиваясь для нового удара. Вместо этого выдыхает сквозь зубы и наклоняется к его лицу, даже не глядя на то, что оно теперь весьма побитое: Гена выглядит так, будто не осознает реальность происходящего (у него зрачки расширенные и взгляд мутный), и прежде чем его поцеловать, Слава задумывается, а не нахуярился ли Гена. Слава передергивает плечами от июньского холода, пробирающегося сквозь открытое окно и стягивает куртку, накидывая её на плечи Гене — тот даже не вздрагивает, прижимая подрагивающие пальцы к разбитой губе. — Какая же ты сука, — не сдерживаясь, вздыхает, а Слава скалится, кивая и стирает кровь с верхней губы, шмыгая носом, — терпеть тебя не могу, — продолжает он, — как меня вообще угораздило? — наконец, завершает он свою речь, все ещё не глядя на Славу. Он пожимает плечами, роясь в карманах в поисках зажигалки и пачки сигарет, но куртка, в которой все искомое находилось, висела на плечах Гены. Никита, знаете, проклят. Как только он думает, что кроме чисто дружеских чувств к Гене он ничего не испытывает, жизнь дружелюбно пинает его под зад, будто показывая: а все могло быть иначе. — Никита, брат, — с нажимом говорит Андрей, не выпуская его из кухни, — у тебя такая клевая песня вышла, — Андрей вздрагивает, когда слышит вскрик и удар чего-то о твердую поверхность пола; сглатывает и продолжает: — Мне очень понравилось. Очень. Пойдём, покурим? Никита, правда, не уверен, стоит ли ему удивиться, когда он видит, стоя в дверном проеме и ожидая Андрея, Гену в Славиной куртке, снова побитого, но крайне умиротворенного в Славиных объятьях. Он стоит, положив голову Гене на макушку, и прижимает к себе руками со сбитыми костяшками; Гена ему что-то тихо говорит, улыбаясь разбитыми губами, и Слава хрипло смеётся, хватаясь за скулу; коротко прижимается губами к Гениной шее. Андрей его окликает и Никита разворачивается, уходя, сбегая с поля боя в виде собственной квартиры. Когда возвращаются — ни Славы, ни Гены, ни бутылки коньяка с пачкой семечек — «мы, Гена, уважаемые реперы, можем позволить себе закусывать коньяк семечками», и Никита говорит, что набухается прямо сейчас — Андрей не выказывает недовольства, а только поддерживает идею.***
Никита выходит на улицу часа в четыре утра в круглосуточную аптеку за аспирином для себя и заснувшего на его кухне Славиного кореша, а на улице, будто не середина июня, а начало марта — курить не хочется, да вообще ничего, только выдохнуть спокойно. Сука, ну ты же не думал, что люди тоже что-то чувствуют. Так странно, правда, что у людей есть чувства. И что они не всегда подходят к тому, что чувствуешь ты. Вау. Гене казалось, что уже начинает светать: птички пели, и окошко посветлело, но ему только казалось — вокруг по-прежнему было несправедливо тёмно, тесно и немного убого: обои, на которые падали лучики, претендующие на звание первых лучей солнца, явно видали и лучшие времена, а лампочка так вообще не горела. Почему именно такую хату для своего жития-бытия выбрал Слава, для Гены все ещё оставалось вопросом открытым, но ещё более открытым для него оставался вопрос «какого, собственно, хера, происходит», и на оба у Гены ответа не было. Гене снова снились кошмары, и смотрит он на убогие обои исключительно из-за этого: орать от страха ему мешает тяжёлая рука Славы поперёк груди; сейчас она сползла куда-то в район живота, но дышать все равно тяжело, и Гена давится слезами — он никогда не умел бороться с кошмарами. Слава по-дурацки морщится во сне и переворачивается набок, оказываясь лицом к Гене, и тому хочется пнуть Славу как следует, да он не может: тяжёлая рука на его животе возвращает Гену в реальность, где он не бесплотный призрак, и даже успокаивает, господи прости. Гена оказывается зажат между Славой и его лапами, ему невыносимо жарко, хоть одеяло целиком на Славе, но Гене воздуха не хватает и он подумывает о том, чтобы цапнуть Славу за ключицу — может хоть это поможет его отодвинуть. Гена пытается отвернуться от Славы на другой бок, Гена разберется днём, почему он спит со Славой, но Слава не даёт даже этого: его рука сжимается на талии и он поворачивает Гену к себе лицом, все ещё не открывая глаз. Гена трёт слипающиеся глаза, пытаясь не уснуть, чтобы поинтересоваться у Славы, не охуел ли он, и почему они тут оказались, но он засыпает, не дождавшись совсем чуть-чуть. Слава стоит около дурацкой наклейки «не курить», которую Гена притарабанил на стекло балкона и усмехается, затягиваясь. За тонкими занавесками ещё не вышедшее солнце, и Слава затягивается снова, стряхивая пепел в кактус, который милая Саша, подарившая его, окрестила Паулем. В комнате, буквально в паре метров: из кухни в спальню открывался отличный вид — спал Гена, то и дело ворочаясь и бормоча что-то во сне. Слава стоит на кухне в 3.44 утра и думает о Гене, который буквально в паре метров от него, и думает, что иногда даже таким, как он, достаются такие, как Гена. И это не то, чтобы хорошо, просто приятно, где-то в самой глубине черствой души, между желаниями врезать и врезать сильнее поселяется эта иррациональная фигня, заставляющая дебильно улыбаться, глядя в дверной проем и туша сигарету об подоконник. Гена отворачивается спиной к проходу и Славе удаётся расслышать: «сука, почему так холодно». И ведь действительно холодно. Слава бросает взгляд на уже голубеющее небо и спешит обратно в постель. Светало. Лихорадило.
