Разноцветная книга

Цветы скажут за тебя: «Прости за пятна крови на ковре», «Я не хотел обзывать вас неблагодарными ублюдками», принесут все прочие подходящие случаю извинения... Да, думаю, так все и было, цветы были его способом извиниться, не облекая сожаления в слова. Он вечно заявлялся домой с корзинкой африканских фиалок и бутылкой вина и молча презентовал все это матери. Не произносил ни слова, лишь разводил руками. А она сначала скептически оглядывала подношения, а потом с улыбкой их принимала – притом каждый раз, каждый гребанный раз делала вид, будто все это для нее большой сюрприз. А я в те годы, кажется, и не замечал, что улыбалась она одними губами, и что Джек намеренно исполнял этот ритуал в присутствии всех членов семьи. Он всегда подгадывал это дело к обеду, знал, что мы втроем будем сидеть за столом и ждать, когда он изволит появиться. Только много позже я понял, что и он, и наша мать разыгрывали весь этот спектакль ради нас с Клэр. Фиалки были ее любимыми цветами, остаются ими и по сей день, поэтому я никогда ей их не приношу. Мне лично они всегда казались довольно странными – нелепые какие-то, не красные, не синие. И теперь, в те пару раз в год, что я отправляюсь ее навестить, я обычно захожу по дороге в первый попавшийся цветочный магазин, а затем сую ей в руки первый попавшийся букет. И она улыбается мне так же, как всегда улыбалась ему. Кажется, однажды она сказала, что фиалки нравятся ей больше других цветов, потому что на их лепестках красивее всего преломляется свет. Видимо, даже в этом вопросе мы с ней не сходимся. Каждый год она пыталась развести во дворе нашего дома маленький садик, и никогда ей это не удавалось. И все же в каком-то смысле ей везло. Фиалки ведь, в отличие от других цветов, стелятся прямо по земле, а это означало, что когда на Джека нападал очередной приступ ярости, он их просто не замечал, и им удавалось уцелеть. Все остальные растения он, красный от злости и выпивки, выдирал из земли, комкал в руках, рвал на части и не успокаивался, пока они сами не становились частью компоста, на котором выросли. Кажется, он считал, что она слишком много времени тратит на свое садоводство, что оно мешает ей заниматься прямыми обязанностями – драить полы и стирать его белье. А такого он вынести не мог. Честно сказать, мне это казалось странным – радовался бы, что уткнувшись в свои грядки, она хотя бы на пару часов в день перестает брюзжать. Но его, кажется, выводил из себя сам факт того, что кому-то из нас удалось найти себе отдушину. После очередной такой вспышки я обычно отправлялся осматривать масштабы бедствия и каждый раз убеждался, что фиалки по-прежнему мирно цветут у стены дома, целые и невредимые. Я смотрел на них и чувствовал, как теперь уже мое лицо наливается кровью, а затем, не помня себя от ярости, срывался с места и несся обратно в дом. И всегда заставал ее невозмутимо сидящей в кресле с чашкой чая в руке. (Позже, правда, у меня появились подозрения, что в чашке у нее на самом деле плескалось бренди). Она просто сидела там и смотрела в пустоту мертвыми глазами. Я отчетливо помню, как однажды она сказала мне: «А ты чего переживаешь? Тебе же не досталось». И прозвучало это так, будто этот факт сильно ее огорчил. Будто было бы куда лучше, если бы Джек поколотил ее детей, зато драгоценные цветочки остались бы в целости и сохранности. То же самое я почувствовал этим утром, тот же жар, поднимающийся из самого нутра вверх по горлу и заволакивающий алым глаза. Но после, оглядевшись по сторонам, я не увидел никакого разгрома. Лишь его. Он стоял рядом и беспомощно цеплялся за мою рубашку, пытаясь помешать мне сорваться. Кажется, в чувство меня привел грохот захлопнувшейся двери. Надо же, на несколько мгновений я даже забыл, где нахожусь, все вытеснило яростное желание снова и снова орать: «Ты ни хуя не понимаешь!», пока чертов щенок не обосрется от страха и не съебет в туман. А этот уебок еще головой осуждающе качал с таким превосходством, будто знает все лучше всех, и я от этого распалялся еще больше. Видали, блядь, ясновидящего? Я думал, Джастин, как славный правильный бойфренд, кинется вслед за ним, попытается загладить вину, и от этой мысли меня... Не знаю, не могу объяснить, что именно я чувствовал, пока ждал, как он поступит, просто что-то жгло в легких и волнами прокатывалось по телу. Такое бывает, когда, плавая, вдруг неожиданно хлебнешь морской воды – а потом кашляешь и отплевываешься, и боишься, что больше никогда уже не сможешь вдохнуть. Да что там, ты в этот момент даже вспомнить не можешь, каково это – дышать, хотя всю свою жизнь делал это, совершенно не задумываясь. И от этого ощущения паника захлестывает тебя волнами. Но Джастин не кинулся за ним. Он просто стоял и смотрел, как Итан уходит, а когда дверь за ним закрылась, обернулся ко мне, и вид у него стал точно такой же, как в тот вечер, когда он пришел домой и понял, что я все знаю. Будто бы это он тут тонет, нахлебавшись морской воды. Он смотрел на меня своими синими глазами так, словно его насильно выдернули из зоны комфорта и швырнули в какую-то непонятную кутерьму, и словно виноват в этом я. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее менялось его выражение лица. И вот уже эти его гребанные синие глаза наполнились вожделением, и взгляд их, казалось, теперь прошивал мою кожу насквозь. Я же просто не мог сейчас его видеть. Развернулся спиной и, почти вслепую, принялся быстро хватать разбросанные по комнате ботинки, пальто и все остальные вещи, которые помогли бы мне как можно быстрее убраться отсюда. Я чувствовал себя полным идиотом, гребанным слабаком - потерял самообладание пред каким-то жалким щенком, устроил сцену, как одуревший от ревности брошенный любовник. Господи, какая банальщина! От одной мысли, что Джастин сейчас самодовольно ухмыляется мне в спину, мне хотелось как можно быстрее оказаться за дверью. И тут мелкий сукин сын ухватил меня за руку. Вцепился и развернул к себе, будто хотел показать, что я не выйду отсюда, пока он не выскажет мне все, что считает нужным. Вот только я не желал больше слушать никаких разглагольствований, объяснений и извинений. Я хотел, чтобы изо рта у него вылетело что-то вроде: «Это я во всем виноват, я страшно облажался» - и вот с этого места уже можно было бы куда-то двигаться. Но глядя на его физиономию, я понимал, что ждать этих слов могу до конца жизни. Правда, он мне тоже многое спускал с рук, так и не дождавшись извинений. А теперь сам явно не собирался поступаться достоинством даже ради того, чтобы заключить перемирие. Я стоял и ждал, когда меня отпустит, когда кровь перестанет на бешеной скорости мчаться по венам. Но все сильно осложнялось тем, что он был рядом, цеплялся за мою руку, и не желал ее выпускать, как бы я ни старался вырваться. Все, как нарочно, сошлось вместе. Эти его синие глаза, глядевшие так, будто он готов был меня сожрать, и его рука, не дававшая мне сдвинуться с места, и грохот молотка из квартиры этажом ниже, где кому-то приспичило именно сейчас вбить в стену гвоздь, и солнце, ломившееся в давно не мытые окна, и мое гребанное тело, пылавшее, словно в огне, и мой собственный взгляд, то уплывавший куда-то в сторону, то четко фокусировавшийся на его лице. Потребовалось одно слово, всего лишь одно слово. - Останься. И рвануло. Никогда в жизни я еще ничего так не хотел. Теперь я знаю, что имеют в виду, когда говорят – «хотел так сильно, что ощущал привкус желания во рту». Отныне я тоже знаю, каково оно на вкус, желание, – солоноватое, как слюна, что поднимается из глотки и заполняет рот. Я выдернул руку из его хватки, так резко, что чуть не опрокинул его навзничь. Если я о чем и думал в тот момент, то расслышать собственных мыслей не мог – не говоря уж о том, чтобы различать еще какие-то звуки. Я и не видел ничего вокруг, кроме него, и ощущение было такое, будто я, наконец, освободился от стягивавшей мне горло удавки. И чтобы удержаться на ногах я схватился за первое, что попалось мне под руку – и это оказалась его футболка. Я вцепился в нее так крепко, что слегка надорвал воротник, но мне в тот момент было на это плевать, да и ему тоже. Не помню, как мне удалось добраться до кровати, но в итоге я оказался рядом с ней и швырнул его на постель, как тряпичную куклу. Кожа горела. Он смотрел на меня, молча ожидая дальнейших действий, и под его взглядом этот жар словно сочился из моего нутра через поры. Эти его глаза... Когда они полны жизни, они словно говорят тебе тысячу слов в минуту, и как же мучительно смотреть в них, когда они становятся отрешенными и безучастными – не без моего вмешательства. Но в тот момент они были живыми, пугающе живыми, и зовущими, и верными. И я рванул с плеч рубашку, разметал пуговицы за то, что осмелились встать у меня на пути. И в ту же секунду почувствовал его ладони на теле. Кожа моя, должно быть, жгла ему пальцы, а мне того и нужно было. Нужно было, чтобы он почувствовал – пусть только на мгновение – этот снедающий меня жар. А затем я задрал ему руки за голову и рухнул на него всем весом. И просунул язык так глубоко ему в глотку, что, захоти он что-нибудь сказать, его собственный язык ему и не понадобился бы. И в ту минуту даже чертовы простыни показались мне удобными, теплыми, уютно смятыми за ночь нашими телами. Он обвил ногами мои бедра, а руками шею, и стиснул так крепко, будто не собирался меня отпускать – никогда. И присосался к моим губам так жадно, словно подначивал – давай же, глубже, если не струсишь, в награду сможешь дышать воздухом из моих легких. И я не струсил. Я бы сделал это еще тысячу раз, если бы он попросил. Его рука двинулась вниз по моей заднице и скользнула в карман джинсов за кошельком. И на секунду мне показалось, будто я – какой-то прыщавый задрот-первокур, сунувший в бумажник презерватив в начале семестра и так и протаскавший его с собой весь год, а он – этакий ебарь-террорист, решивший, наконец, дать мне шанс использовать его по назначению. Но, черт, на войне все средства хороши, и я никогда еще так не радовался тому, что всегда оказываюсь во всеоружии. Забавно, но поначалу я подумал, что он хочет пошалить с моей задницей, и хотел уже перехватить его руку, потому что настрой у меня в тот момент был совершенно не игривый. Мне просто необходимо было как можно скорее оказаться в нем, любым возможным способом – войти в его задницу, в рот, просочиться ему в кровь, обернуться его кожей. Я хотел, чтобы он чувствовал меня каждой клеткой своего тела, чтобы я алым раскаленным клеймом горел на каждой его мышце, чтобы каждый раз, как он шевельнет ногой или моргнет, я тоже был частью этого движения. И по тому, как пальцы его впивались мне в кожу, оставляя отметины, я понимал, что и он ищет на моем теле какое-то место, которым смог бы завладеть безраздельно, которое принадлежало бы только ему. Руки его скользили вниз по моей спине, затем вверх по плечам, оглаживали грудь, вцеплялись в волосы и даже в какой-то момент опрокинули меня на спину. А дальше двинулись к ширинке, стремясь добраться до члена. Он даже ногами пытался себе помогать, стягивал ступнями джинсу. Но тут уже я одной рукой перехватил его запястья, другой же дернул брюки вниз, высвободился из этого тряпичного плена. И с наслаждением ощутил, как мои обнаженные бедра обхватывают его обтянутые мягкими карго-штанами ноги, как проезжается по груди надорванная футболка, как мой член дразнящее трется о молнию на его ширинке, а образовавшаяся под ней выпуклость рвется ему навстречу. Когда я, наконец, выпустил его руки, они моментально ухватись за край футболки и стянули ее через голову. С брюками и бельем помог ему я. И, оказавшись обнаженным, он в ту же минуту словно предложил мне себя, всего себя, разрешил без промедлений овладеть каждой частицей его существа. Господи, как бы я хотел отплатить ему тем же, но я не мог, просто не мог. Он же все хватался за меня и смотрел этими своими синими глазами, и пытался найти какой-то способ добраться до самой моей сути. И тогда я пресек это кладоискательство, отпихнул его руки, опрокинул на живот и прошелся губами от его задницы вверх по спине, к шее. Ему и так уже принадлежала самая важная часть меня, та, до которой не дотянешься пальцами. И почему-то в ту секунду – то ли меня так шибануло желанием, то ли это недавний приступ ярости начисто отключил мне мозги – но мне вдруг захотелось, чтобы он это понял. Показалось почему-то, что если он не поймет, если я не смогу до него этого донести, это будет конец. И тогда я замер, просто замер, приникнув губами к его уху, взглянул ему в глаза, закатившиеся под лоб от предвкушения скорого проникновения, открыл рот и почувствовал, как «они» поднимаются из моря солоноватой слюны и вылетают наружу, естественно, как дыхание. Я уверен, он услышал меня, но приложил все силы, чтобы не сделать из произошедшего грандиозного события. Просто перевел взгляд куда-то в сторону и вниз, на смявшиеся белые простыни, а затем сделал нечто поразительное, просто, блядь, невероятное. Он напрочь проигнорировал мои слова. Поддал бедрами назад, откинул голову мне на плечо и, взяв мои руки в свои, крепко обхватил себя ими поперек груди – и все это молча. Дал мне понять, как страстно он меня хочет, и как сильно я ему нужен, и что я должен бы оставаться у него внутри всегда, не сказав при этом ни слова. Первый толчок вышел медленным и натужным, мой член еще только привыкал к его заднице. Слишком долго я в ней не был, ощущение было сродни тому, как глаза пытаются заново поймать фокус, когда кто-то вдруг неожиданно включит свет в темной комнате. Казалось, будто жар, сжиравший меня изнутри, вдруг разом хлынул в него, заволок его взгляд отчаянной жаждой. И когда я кончил, сквозь тело мое словно прошел электрический разряд такой силы, что голова его дернулась, а из члена хлынуло, будто бы я выдавил его оргазм изнутри. Несколько минут он лежал подо мной, задыхаясь, и вдруг уснул – прямо так, со мной внутри, в образовавшейся на простынях лужице нашего общего пота. И поскольку податься мне больше было некуда, я чуть сполз на бок, чтобы не придушить его своим весом, и тоже ненадолго отрубился. Позже, проснувшись, я тихонько откатился от него. Он заворочался, но глаз не открыл, просто поудобнее устроился, привыкая к внезапному одиночеству. Я немного посидел на краю постели, посмотрел на него, спящего, а потом оделся и ушел, даже не приняв душ. Если бы дома меня кто-то ждал, он пропалил бы меня по одному только запаху. Поразительно просто, как слеп может быть человек, когда не хочет ничего видеть. Я знал, что когда он проснется, мне не стоит быть рядом, - на то была масса причин. Он расстроился, должно быть, когда открыл глаза и понял, что я ушел, тем самым вроде как нарушив какое-то мнимое обещание, ничего не сказав, не объяснив, что значили эти мои слова. Но суть в том, что ничего они не значили, вовсе не вложили в происходящее какой-то глубокий смысл. Может, хоть теперь он поймет. Могу себе представить, что он там воображал, - однако вот же, мир не рухнул, и ничего не изменилось. Он попросил меня остаться – и я оставался с ним, пока мог. И даже сейчас, когда меня нет рядом, он все еще должен меня чувствовать. В этот раз я об этом позаботился. Теперь же, когда я лежу на собственной кровати и смотрю вверх, на потолочные балки, мне в голову вдруг приходит абсурдная мысль – чем черт не шутит, может, Джек-то в свое время был прав. Может, и у меня был шанс прекратить это все еще до того, как оно началось? Я вздыхаю, и вздох мой, эхом отражаясь от стен, возвращается обратно ко мне. Все же тут слишком тихо. Надо мне было просто купить ему эти гребанные розы...