Разноцветная книга

Кости ломит от усталости – а еще от того, что эта кровать для меня слишком короткая. Ступни того и гляди свесятся с края. Аж лодыжки ноют от того, как хочется вытянуть ноги. Я слишком стар для этого дерьма. У меня нет никакого желания делать вид, будто все это – какое-то милое забавное приключение. Нет ничего забавного в том, что у тебя спина разламывается. И ничего милого в том, чтобы лепиться друг к другу, как сардины в банке. Эта кровать рассчитана только на одного человека, и человек этот – явно не я. Мне и в колледже-то такие эксперименты не нравились, а сейчас и подавно. Я просто хочу лежать в своей собственной постели, на своей собственной подушке и заниматься, чем хочу. Проблема только в том, что я уже и вспомнить не могу, чем это таким хочу заниматься. Чувствую, как он ерзает у меня под левым боком, но глаза открывать решительно отказываюсь. Знаю я, что за игру он затеял, в ней ему равных нет. Будет сначала трепыхаться, как вытащенная из воды рыба, потом вздыхать так тяжко, словно вот-вот отойдет в мир иной, затем начнет молотить кулаком подушку – то ли взбивая ее поудобнее, то ли наказывая за то, что не дает ему улечься. Угомонится, наконец, полежит спокойно минуты две, а после сдастся, сядет в постели – ко мне спиной, и начнет ждать, когда я спрошу, в чем дело. В ответ же выдаст невинные щенячьи глазки и «нет-нет, все в порядке, спи себе дальше». Раньше после этого пункта программы я разворачивался на 180 градусов и просто ждал, когда он, наконец, уляжется. Но вот однажды ночью я не стал перекатываться на другой бок, а решил посмотреть, что он будет делать, - и это изменило правила игры навсегда. Он обернулся и воззрился на меня так, будто увидел привидение. Но ничего не сказал. И я ничего не сказал. И тогда он лег и пристроился головой к моему правому плечу. Я не шевелился. Я в тот момент, по-моему, вообще был не в состоянии шевелиться, даже если бы попытался сдвинуть собственные кости силой мысли. И вот я лежал неподвижно и чувствовал, как его голова постепенно сползает куда-то в район моей ключицы, а нога взбирается на мою лодыжку. И, наконец, он перевернулся на живот, всем телом навалившись мне на руку. И тут же уснул. Джастин вообще может уснуть хоть стоя. А если не засыпает, значит, на то есть причина. Кажется, после того случая я больше не поворачивался к нему спиной и глаз не закрывал. По крайней мере, в постели. Думаю, главная фишка Джастина в том, что он до смешного честен, даже когда врет. И в этих своих играх он на самом деле не играет. Когда он смотрит на мир, в целом, – и на меня, в частности, - он не прикидывает, как бы половчее надуть, как развернуть ситуацию в свою пользу. А ведь игры и вранье становятся играми и враньем только когда творятся намеренно. Намерения же Джастина всегда совершенно прозрачны. Если уж он чего-то хочет, он костьми ляжет, чтобы это получить. Не станет сомневаться в себе, задаваться философскими вопросами, прикидывать – а стоит ли, просто сделает все необходимое, чтобы добиться желаемого. Вранье и игры, как таковые, ему не интересны. Но если уж вы оказались у него на пути, придется вам либо убраться с дороги, либо зашагать с ним в ногу. Ничего личного. И люди еще гадают, что нас с ним связывает? Да это должно быть очевидно любому, у кого есть глаза. Если бы я позволял себе испытывать зависть, я бы страшно ему завидовал. Тому, что он молод, и последствия собственных поступков его еще не догнали. Тому, как самозабвенно, непримиримо и наивно он отстаивает право быть самим собой. Вот он я, такой, какой есть, не нравится, не ешьте. А значит, что бы ни случилось, у него всегда останется он сам, и в этом главная его фишка, вся суть его существа. У него всегда останется он сам, а не некий образ, созданный для того, чтобы обмануть всех, кто подберется слишком близко. Он больше похож на меня, чем я сам. Но сегодня я не стану играть с ним в игру, которую он, сам того не замечая, затеял. Нет настроения. Из меня уже и так все соки высосало это нелепое «свидание» и эта идиотская «ночевка». А так же его гребанные белые простыни! Я с минуты на минуту начну орать и биться башкой о стену. И вот он садится в постели, а я все так же решительно отказываюсь открывать глаза. Но тут он совершает какое-то непривычное, размашистое движение, и я начинаю искоса поглядывать на него из-под полуопущенных век. Этому трюку я научился еще в родительском доме. Джек частенько заглядывал ко мне вечером, проверить, улегся ли я. А я лежал в постели и смотрел на него из-под ресниц, ожидая, когда он выметется из комнаты. И ни разу, ни разу он меня не запалил. И тут Джастин опускает ноги на пол и встает. Вот так вот просто берет и вылезает из постели. Какого хуя? - Куда это ты собрался? Заткнись, блядь, заткнись! Ну зачем? - Есть хочу. Не-спи себе дальше. Он берет со стола коробку со стир фраем и сует в нее первую попавшуюся вилку. Даже не пытается понять, чья она, просто берет и втыкает ее в лапшу. - Я сплю чутко. Ты меня разбудил. - Ага, как скажешь, - бормочет он с полным ртом. – Ну и продолжай в том же духе. - Я правда спал! – восклицаю я так возмущенно, будто мы тут спорим о судьбах человечества. Он же, дернув плечами, сует в рот новый комок остывшей лапши. – Ты свою кровать видел вообще? Я в ней каждый твой вздох слышу. Что ж я, по-твоему, мог не почувствовать, что ты вылез из постели? И не проснуться? - Иди домой, а? – вздыхает он. – У меня нет сил с тобой спорить. - Если бы у тебя не было сил, ты бы сейчас спал. А нечего подставляться! - Я, между прочим, даю тебе предлог сбежать. Тот самый, который ты всю ночь безуспешно ищешь. Так что давай, лови момент. Не то я передумаю и баррикады в кровати построю, чтобы ты не мог выбраться. - То есть, ты меня выгоняешь? Вообще, похоже на то, и почему-то это выводит меня из себя. Я сам решаю, когда и куда мне идти. - Ага, выгоняю. Доволен? – огорошивает он меня моим же недавним вопросом. – Я не привык спать в этой кровати не один. К тому же ты лежишь с таким видом, будто боишься, что у тебя вот-вот начнется трупное окоченение. Мне некомфортно, а я не люблю, когда мне некомфортно в собственной постели. Ты же вообще весь исстрадался. Ну и что тут говорить? Уходи давай, вот тебе мое благословение. Я не обижусь, обещаю, и не стану потом тебе этого припоминать. - Благодарю тебя, о Мудрейший! И как это я не заметил, что тебя к лику святых причислили? Отъебись от меня, понял? И прекрати так громко жевать, ты мне спать не даешь. Я не просто переворачиваюсь на другой бок, я валюсь на кровать всем телом, захватив и его сторону. Растягиваюсь по диагонали – и наконец-то, наконец-то умещаюсь в этой чертовой постели. Затем сгребаю край простыни и подтыкаю его себе под ребра. Чтобы дать ему понять, что никуда отсюда не собираюсь. Я не из тех, кого можно просто взять и выставить. Он отшвыривает вилку, и та со звоном бьется сначала о кран, потом о жестяное дно раковины. - Слушай, иди уже, а? На фига тебе лежать тут и страдать? До меня дошло, еще четыре часа назад дошло. Намек понят, - чем ближе его голос подбирается к моей спине, тем глубже я костьми врастаю в матрас. – Ты уже получил то, за чем пришел. Ну так и иди домой! И тут я слышу какой-то треск. Наверняка это лопается мое терпение. Резко обернувшись, я вижу Джастина, растянувшегося на полу, и постепенно начинаю догадываться об истиной природе этого звука. Его издал Джастин, когда шлепнулся на задницу, и покачнувшийся передвижной кондиционер, под который угодила его ступня. Теперь он, напряженно морщась, дергает ногой, пытаясь высвободить ее и при этом не опрокинуть кондиционер. - Блядь! Убери от меня эту хероту! – вопит он так громко, что через пару минут у дверей его квартиры наверняка соберутся любопытные соседи. А, нет, он же обосновался в настоящей трущобе. Тут, наверное, каждый день из пистолетов палят, а никто и ухом не ведет. Я поспешно опускаю ноги на пол, наклоняюсь, чтобы приподнять кондиционер, и только тут понимаю, что ржу в голос. А Джастин... Ну, в общем, он – нет. Даже не улыбается. Наоборот, хмурится. Но это же смешно! Споткнуться о кондиционер и шлепнуться голым задом на пол, едва не свалив и его за собой. Комедия! - Ненавижу этот сраный аппарат! – рычит он. – Сколько раз я на него натыкался, сколько раз мизинцы себе отбивал! Уебывай на хер из моего дома и его забери с собой! - Ой-ой, какие мы злые... Помочь? – я с издевательской усмешкой протягиваю ему руку. - Не нужна мне твоя помощь! – он поднимается с пола, опираясь о здоровую ногу, и невольно вздрагивает, наступая на вторую. – Черт! Надеюсь, я ничего не сломал. - С полом вроде бы все в порядке, доски не треснули. Он резко подается ко мне, и я жду, что он сейчас отвесит мне затрещину. На самом же деле он цепляется за мое плечо, чтобы не упасть. И я чувствую укол беспокойства. - Эй, ты же не поранился, верно? - Нормально все. Кость вроде не сломана. Просто больно. Но ногой двигать могу, - он показательно шевелит пальцами и крутит ступней вправо-влево. – К утру пройдет, только ныть будет. - Ну, значит, мне просто необходимо остаться здесь и убедиться, что с твоей ногой все в порядке. А то как же ты, бедняжечка, до телефона доковыляешь, чтобы позвать меня на помощь? – беззаботно ухмыляюсь я, хотя и намека на беззаботность не ощущаю. - А кто сказал, что я стал бы звонить тебе? – оттолкнувшись от меня, он валится на диван. – Это ты виноват, что я упал. Так что от тебя только хуже будет. - Я виноват, что ты не смотришь, куда идешь? - Если мне не изменяет память, это ты припер сюда этот гребанный аппарат. Чтобы тебе было комфортней. - Ну тебе-то с этого наверняка тоже кое-что перепало. Раз ты его не вышвырнул. Мало того, что я не сплю и беспокоюсь за его ногу, так он еще и нахально препирается со мной, чем выбешивает до крайности. - А у меня не очень хорошо получается вышвыривать. Вот и ты не уходишь, например. - Мы не обо мне говорим! Он оборачивается и окидывает меня взглядом с головы до ног. Ах да, как же я забыл, мы всегда говорим обо мне. Теперь этот еблан еще и глаза закатывает! - Так и кому бы, интересно, ты позвонил, если не мне? И что это значит – ты уже получил то, за чем пришел? Что это я такое, по-твоему, получил? Черт его знает, почему, но мне важно это знать. - А ты что, рассчитывал, что мы после ужина в Уно сыграем? Ну так всему виной завышенные ожидания. Ходить на свидания – это ведь пустая трата времени. Да и вообще любое действие, намекающее, что ты находишься примерно в радиусе пяти миль от чего-то, отдаленно напоминающего отношения, - это пустая трата времени. Так что, как по мне, давай просто трахаться. Так мы оба будем знать, чего ждать. И оставаться после ночевать у меня вовсе не обязательно. Это только все осложнит, а нам ведь сложности не нужны. Он похож на меня больше, чем я когда-либо буду. И мой голос, срывающийся с его губ, звучит, как ножом по стеклу. - Знаешь что? Хорош уже изображать подранка! Можно подумать, ты бедная-несчастная птичка со сломанным крылышком. И я тут должен с тобой нянчиться, пока ты снова не научишься летать. У тебя вроде есть две сильных здоровых ноги. Ну так хватит топтаться на одном месте, спотыкаться и пятиться. Просто вставай на них и уходи. Обоим нам нервы сбережешь. - Да что ты говоришь! – насмешливо тянет он. - Только вот ведь незадача, сейчас-то я как раз ходить и не могу. А когда могу, все равно спотыкаюсь о всякие кондиционеры. А тебя вот ноги никогда не подводят. Ну так дверь вон там. Давай, иди! Замков у нас нет, как ты помнишь. Я оглядываюсь по сторонам и вдруг понимаю, что ненавижу эту квартиру. Меня бесит в ней абсолютно все. Тончайшие стены, выкрашенные желтовато-белой, как кости, краской. Гребанные простыни на кровати. Кислотные отсветы неоновой вывески, лезущие в окно. Затхлый запах, идущий непонятно откуда. Чертов передвижной кондиционер – эту дрянь я сейчас ненавижу аж до белых мушек перед глазами. Но больше всего меня бесит то, что мне в этой квартире нет места, хотя технически оплачиваю ее именно я. Я даже в кровати не помещаюсь, вернее, помещаюсь, но только когда его там нет, а это мне на хрен не нужно. Я ни с чем тут не сочетаюсь, и при этом не могу, блядь, заставить себя и шагу сделать к двери, чтобы вернуться в свою собственную постель, в свою собственную жизнь. Вместо этого я пытаюсь втиснуться в его, а он не желает даже протянуть мне руку помощи. Слава богу! - Так и кому бы ты позвонил? Вижу, его так и подмывает ответить мне какой-нибудь коронной фразой Брайана Кинни, но в итоге он просто разводит руками. Потому что он тот, кто он есть, и моя роль ему не слишком хорошо дается. - Не знаю и знать не хочу. - А чего хочешь? Ну вот, блядь, я это сказал. Задал вопрос на миллион долларов. Он, наконец, вытащил его из меня. Я сажусь обратно на эту карликовую кровать, потому что чувствую себя так, словно тащился сюда за пять миль, по колдобинам и буеракам. И половину костей растерял по дороге. - Тебя. Тут ничего не изменилось. Но если у тебя нет желания пытаться что-то выстроить, то я не вижу смысла ходить по кругу. Вот так вот, всего четыре буквы. Одно короткое слово. В общем-то, это ведь совсем не много. И в то же время – все. - Ладно, давай для начала покончим с этой идиотской «ночевкой», а после уже разберемся со всем остальным, хорошо? Разберись со мной, что бы, к чертям, это ни значило. Не сию минуту, не в один присест, но постепенно, по ходу дела. Может быть, предложить я могу немногое, но это все, что у меня есть. Видимо, такой вариант его устраивает, потому что больше он ничего не говорит, просто растягивается на диване, а ушибленную ногу устраивает на подлокотнике. - Ложись на кровати. Без меня тебе там места хватит. Только перебрось мне подушку и простыню. Я сгребаю в ком постельные принадлежности и хочу уже швырнуть их в него, но в последнюю минуту отказываюсь от этой идеи. Еще дернется от неожиданности, стукнется ногой и еще сильнее ее повредит. В итоге я встаю и подхожу к нему, а он делает то, что делает всегда, когда я оказываюсь рядом. Смотрит на меня так, будто видит насквозь, но при этом не вопит от ужаса и удирать не спешит. Я жду, пока он устроит подушку под головой, завернется в простыню и закроет глаза, затем разворачиваюсь и иду обратно к кровати, по пути выключая настольную лампу. А после лежу, вольготно раскинувшись на постели, смотрю в потолок и представляю себе, что он весь покрыт трещинами. И что в любую секунду трещины эти могут раздаться еще шире, в них хлынет дождь, а я как раз отрублюсь и в итоге утону, даже не проснувшись. На самом деле, я не знаю, есть у него в потолке трещины или нет, но, в принципе, они вполне могут там быть. Вот интересно, а кому бы я позвонил, если бы мне потребовалась помощь? Если бы само небо треснуло и обрушилось мне на голову? Кто вообще у меня есть? А кто есть у него, если не считать меня? Ах да, он сам. О себе же я и такого, к несчастью, сказать не могу. Вероятно, самые искусные игроки могут втянуть тебя в игру незаметно. Так, что тебе и в голову не придет, что ты во что-то играешь, пока не обнаружишь вдруг, что уже проигрался в пух и прах. Меня же побил в моей собственной игре человек, который вообще не собирался в нее играть. И, тем не менее, он выиграл. Но я почему-то не чувствую себя проигравшим. Я сую руку под подушку и вдруг понимаю, что тяжести собственной головы мне категорически не хватает. Ну что ж, терять уже нечего. И вот я хватаю подушку в охапку, встаю с кровати и начинаю осторожно двигаться вперед. Кругом темно, хоть глаз выколи, и все же я ни на что не натыкаюсь. Благополучно добравшись до дивана, я наклоняюсь, и он тут же открывает глаза. Я этого не вижу, просто чувствую, что он смотрит. - В чем дело? - Диван длиннее, чем кровать, тут ноги вытянуть можно. - Хочешь поменяться? - Нет, просто подвинься. Знаю, он сейчас спросит, как это мы вдвоем тут уместимся, и мне нечего будет ответить. Поэтому я просто сажусь на край, задницей толкаю его в спину, а подушку бросаю рядом с его головой. -Ну давай уже, а? Он отползает к спинке дивана, и я растягиваюсь рядом с ним, осторожно забираясь под простыню. Затея опасная, конечно, если один из нас пошевелится, другой – и скорее всего это буду я – окажется на полу. Да и утром наверняка чувствовать мы себя будем так, будто нам все кости переломали. Я устраиваю ступни и голову на подлокотниках и просовываю руку ему под ребра. Он же переворачивается на живот, лицом утыкается мне в плечо, а ушибленную ногу закидывает на лодыжку. И внезапно я понимаю, что хочу. Хочу попытаться. Попробовать дать ему то, что он хочет. А хочет он меня. Так мало. И так много.