Хороший брат

Тсунаёши подскочил на своей жёсткой кровати посреди ночи: на всю базу отвратительно выла сирена, заставляя мальчика морщиться от противного, крайне раздражающего звука. Тсуна уверен, что произошло что-то важное, но не может сказать, что принесут ему эти перемены. Так же, как не знает, как в ужасном вое сирены смог различить скрип открывающейся двери. В маленькую, практически пустую комнатку ввалился Асано Кокэцу в подпаленном местами халате, что ему было совершенно не свойственно — мужчина слишком любил аккуратность. Тсуна, естественно, сразу подскочил к нему с кучей вопросов: — Что-то произошло, да? Плохое или хорошее? А ведь никто не ожидал, правда? Что теперь делать? Может, я могу Вам чем-то помочь, Кокэцу-сан? Вы ведь только скажите… Вы ведь знаете… — слова сыпались из взволнованного и порядком напуганного мальчишки, как из рога изобилия, но мужчина просто опустился на одно колено и прижал палец к его губам, призывая к молчанию. — Тсунаёши, малыш, просто послушай меня, хорошо?.. — мужчина улыбнулся уголками губ. Тсуне эта улыбка почему-то не понравилась. Очень-очень не понравилась. Он не мог сказать почему, но ему казалось, что она не предвещает ничего хорошего. Наверное, снова внутреннее чувство проснулось. Впрочем, да: внутреннее чувство заходилось в отменной истерике, а не просто проснулось и звенело. — Ты… Должен меня понять… Тебе… Здесь не место, понимаешь? Дети вообще не должны быть в мафии, особенно — в такой, как Эстранео. Детей вся эта грязь не должна касаться — это то, во что я верю… — сбивчиво говорил Асано, что для Тсуны было ещё одним весомым поводом волноваться: уж этот-то мужчина никогда в «косноязычии» замечен не был. — Ты ещё так мал, а уже повидал так много… Так не должно быть! Ты, Тсунаёши, замечательный ребёнок! Ты… Удивителен. Ты… Маленькое солнышко, что тут просто потухнет, залитое и затушенное кровью, как огонь — водой. Нет, ты должен сиять. Ты должен жить. Ты… Не здесь, далеко-далеко! Радоваться жизни. Расти. Взрослеть. Познавать и дальше этот непростой мир. И… И сам решать, что делать, чем заниматься, как жить… Чего ты хочешь, что для тебя важно… — мужчина сбился ещё больше, замолк на пару секунд, прерывисто вздохнул и прижался лбом ко лбу Тсуны. Тсуна мог лишь молча слушать. Он был слишком сбит с толку, чтобы даже попытаться вставить хоть слово в этот длинный, прерывистый монолог. Зато внутреннее чувство с каждым словом Кокэцу-сана било по нервам всё сильнее. Мальчику казалось, что ещё чуть-чуть — и он просто начнёт дёргаться, как током ударенный — так пронзительно, немыслимо заходится воем чувство. — Ты — лучшее, что случилось в моей жизни, Тсунаёши. Самое светлое, самое чудесное. Поэтому я не дам ни Эстранео, ни кому-либо ещё тебя похерить. Я… Я давно уже придумал этот план и сейчас привёл его в действие… Я… Я слил информацию об этой базе самой Вонголе. Они, как и ожидалось, крупно пересрали и явились с миссией «уничтожить нелюдей и демонов, ими порождённых»… Это… Зачистка, Тсунаёши. После них в живых не останется никто. И ничто. Ни один учёный. Ни один подопытный. Ни-че-го. Они пришли с одной-единственной целью — убить. Всех и каждого. А через пятнадцать минут сработает задержанная мной система безопасности и тут всё вообще взлетит на воздух… Ты воспользуешься всем этим хаосом и сбежишь. Слышишь?! — теперь Кокэцу-сан немного отстранился, схватил Тсуну за плечи и немного трясёт. Немного — но сколько надо вкрай шокированному мальчишке, чтоб голова окончательно пошла кругом? — Ты сбежишь! И будешь жить, чёрт возьми! Так, как захочешь сам! Но позже. Сначала тебе наверняка придётся нелегко. Совсем нелегко! Но ты справишься. Ты обязан справиться со всем тем дерьмом, что преподнесёт тебе жизнь! — мужчина всё распаляется, и таким Тсуна его никогда не видел. Ни разу за шесть месяцев, что они знакомы. Шесть месяцев, что Тсуна провёл в семье учёных. Впрочем, Тсуна и сейчас не особо-то видит Кокэцу — голова нехило так кружится. А ещё медленно, но уверенно возвращается Страх. Нет-нет, не боязнь темноты, высоты или ещё чего подобного. Не страх наказания. Нет. Именно то самое чувство, которое когда-то вызвал в нём «дедушка Тимотео», а затем — документы в кабинете Емицу. Незабываемые ощущения. Когда холод идёт из самой глубины души. Когда тело немеет и отказывается подчиняться разуму. Когда сам разум забивается в укромный уголок и отказывается выдавать даже самые захудалые мыслишки. Когда ты только и можешь, что смотреть на объект Страха, едва удерживая сознание в бренном теле и замалым не срываясь на жалкий скулёж. С каждым словом Кокэцу-сана это всё сложнее. С каждым его словом Страх внутри Тсуны растёт, запускает свои скользкие, холодный щупальца всё дальше в нежную детскую душу. Замораживает её, а вместе с ней — и тело. Тсуна не замечает, как его начинает бить крупная дрожь, а дыхание сбивается. Ему страшно. Он в ужасе. Кокэцу-сан говорит много ужасных вещей. И внутреннее чувство — ах да, «гиперинтуиция», как назвали её учёные! — воет раненым зверем не хуже разносящейся по базе сирены. Тсуна почти ничего понимает — Кокэцу-сан знал о нападении? Знал? Сам спланировал его? «Спровоцировал»? Правда что ли? Неужели такое возможно? Как? Зачем? Почему? — но уже боится. Заранее. Потому что ничего хорошего «гиперинтуиция» ему не обещает. «Не сможешь! Не удержишь! Потеряешь!» — ревёт она — и по щекам Тсунаёши текут первые, пока ещё неоправданные слёзы. Пока. — Ну что ты, — Кокэцу-сан всё-таки сбавляет обороты, мягко ерошит волосы мальчишки и ласково целует его в лоб, вытирает слёзы с испуганно-озадаченной мордашки, — что ты… Всё ещё будет. Ты — самый дорогой мне человек. Это всё ради тебя. Чтобы ты жил… Тсуна старается унять слёзы, но в глазах, жестах, улыбке Кокэцу-сана есть что-то такое, что решительно не даёт ему остановиться. Что заставляет задерживать дыхание, пожирать мужчину глазами, пытаться запомнить каждую чёрточку, каждый жест. Кажется, такое состояние называют «душа болит». — В-вы в-ведь… тоже… п-пойдёте… со мной? — заикаясь, с замиранием маленького сердечка спрашивает Тсуна. Асано в ответ улыбается ещё… Шире. Мягче. Нежнее. Ужаснее. И Тсунаёши наконец понимает, что его так напрягает сейчас в мужчине. Решительность. Кокэцу-сан уже принял какое-то решение и отступать не намерен. И прежде, чем он успевает открыть рот, Тсунаёши уже чётко осознаёт, что не хочет слышать ответ на свой вопрос. Совершенно не хочет. — Прости, Тсунаёши, — мужчина на секунду сжал губы в тонкую полоску — плюс один повод волноваться, — я… Я не могу… Я… Предатель. А Эстранео — эта ветвь, что жила здесь — моя семья. Даже если клялся я ей, ненавидя всем сердцем, презирая своей душой и проклиная всем своим естеством. Даже если я её предал. Это всё равно — моя семья. Я до сих пор — часть неё. И раз уж я виновен в её гибели, то и сам должен погибнуть вместе с ней. Это будет справедливо. Честно. Ты пока не поймёшь, разве что с годами… — Кокэцу-сан печально, но внимательно смотрит своими невыносимыми фиолетовыми — в темноте малоосвещённой комнаты практически чёрными — глазами, а у Тсуны внутри что-то обрывается и с невероятной силой бьёт по желудку. Так же, как когда Эстранео впервые пришли в его дом и узнали о брате, хотели идти к нему. «Я же предупреждала!» — презрительно бросает чувство на краю сознания. Тсунаёши очень-очень страшно. Ему хочется вцепиться в халат мужчины, снова уткнуться в его грудь и реветь-реветь-реветь… И никуда-никуда не отпускать. Никогда. Но мужчина на секунду прижимает его к себе, после чего впихивает ему в руки довольно большой рюкзак. — А теперь слушай внимательно, — тон у Кокэцу-сана сосредоточенный — он уже говорит о деле и хочет, чтобы его действительно слушали. И слышали. — Тут есть небольшой компьютер — нетбук называется. Там и на белой флешке — помнишь, я тебе показывал? — записана Автоматическая Разумная Аналитическая Программа, которую я назвал Таскэ. Я создал его специально для тебя, поэтому ты можешь доверить ему абсолютно всё: он программа, для которой твоё желание — закон. Также он подключён к телефону, — в карманчик Тсуны скользнул только что упомянутый предмет, — и реагирует на твой голос. Поэтому как только выберешься отсюда, просто позови его. Дальше он сам тебе всё объяснит. Тсуна может лишь глупо хлопать ресницами, мимолётно смаргивая набегающие слёзы. Он всё ещё ничего не понимает. — Следующее, — Асано на секунду нахмурился, — оружие. Тебе вроде бы понравились боевые искусства… Особенно — цзю цзе бянь*. Я заказал для тебя одну такую, пару дней назад пришла. Сдаётся мне, она станет тебе верным товарищем и не раз вытащит тебя из беды… Посмотришь её позже, когда выберешься отсюда. Потом… — Кокэцу-сан размашистым движением руки взъерошил собственные волосы. — Информация. Я скинул тебе на ещё одну — чёрную — флешку все данные Эстранео, до которых смог дотянуться. А это практически всё, что было на всех четырёх базах: проекты, результаты экспериментов, разные схемы и чертежи… Плюс разработки оружия под названием «коробочки» — тоже не новость для тебя, не так ли? И парочка образцов, в основном — экспериментальных, так что будь осторожен. Цени мои труды, Тсунаёши, — насмешливо хмыкнул мужчина, но глаза его не смеялись совершенно. Тсуна всё время стоял с широко открытыми глазами, едва воспринимая непрерывный поток информации, а уж о том, чтобы выдать что-то более-менее разумное, так вообще и речи не шло. Слёзы всё ещё текут по щекам, скапливаются в уголках губ, попадают в рот, оставляя там неприятный солёный привкус. Ноги едва держат, а ещё мальчишку сильно мутит от ужаса и беспокойства, заставляя подозревать, что с не так давно съеденным ужином вскоре придётся сердечно попрощаться в каком-нибудь укромном уголке. — Господи, — снова взъерошил волосы Асано, — как много я хотел бы тебе сказать, Тсунаёши! Так много, а времени так мало… — мужчина горько усмехнулся. — В общем, Таскэ всё тебе объяснит. А теперь тебе пора уходить — до взрыва десять минут, — качает головой, с его губ сорвался тяжкий вздох. У Тсуны уже трясутся губы — вот-вот разрыдается, как последняя девчонка. Но ему не стыдно. Нет. Ему страшно. Он понимает — но пока ещё не до конца осознаёт — что через считанные минуты потеряет единственного человека, которого любит. Которому дорог. И это очень, очень больно. Настолько, что Тсунаёши спрашивает себя: не лучше ли будет и самому умереть? Тогда все его страдания и мучения закончатся… Видимо, что-то такое отражается на его лице, в его глазах, так как лицо Кокэцу-сана приобретает очень обеспокоенное выражение. — Тсунаёши, пообещай мне несколько вещей, — серьёзно говорит мужчина. Не просит — требует. — Во-первых, ты сделаешь всё, чтобы выжить. Сейчас ли, через год ли, через десять ли — ты никому не позволишь отнять твою жизнь. Какой бы ужасной она не была, какой бы ад не ожидал тебя, ты не сдашься, не опустишь руки. Даже если придётся убивать, лгать, идти по головам, предавать и делать ещё кучу препротивных вещей. Ты будешь жить и идти вперёд, что бы ни случилось. Хотя бы ради своего брата — ты нужен ему больше, чем ты думаешь. Таскэ тебе потом всё объяснит. Во-вторых, ты никогда не будешь убивать ради удовольствия или забавы. Это мерзко. И это, наверное, единственное, чего я тебе никогда не прощу. Лишь подарив кому-то жизнь, у кого-то её отняв — без упоения, восторгов и гордости, а руководствуясь лишь холодным разумом и полностью отдавая себе отчёт в своих действиях! — и едва сохранив свою собственную, ты сможешь понять, что такое жизнь и чего она стоит. И только тогда сможешь принимать решения о чужих судьбах и не сомневаться в них, при этом не потеряв самого себя. Запомни это правило! И в-третьих, пожалуйста, найди моих родственников в Японии. Необязательно заниматься этим сразу, можешь хоть через десять или двадцать лет — когда будет время и возможность. Тебе только нужно будет узнать, что с ними случилось, окей? Просто… Просто меня всегда мучило любопытство, как сложилась судьба моего дяди, который отказался иметь дело с мафией. Поэтому вряд ли я смогу со спокойной совестью быть в «лучшем мире», если так и не узнаю… Хорошо? Ты обещаешь, что выполнишь эти три просьбы? — дождавшись, пока мальчик неуверенно кивнёт, мужчина ласково взъерошил ему волосы, на пару мгновений прижал к себе — в последний раз — и еле слышно прошептал на ухо. — Я люблю тебя… Сынок. В следующее мгновение Асано резко выпрямился, впихнул, так сказать, мальчишку в рюкзак и за руку потянул прочь из комнаты, которая последние полгода принадлежала Тсуне. Мальчик обернулся через плечо. Больше он сюда не вернётся. Никогда.

***

Через несколько поворотов Асано пришлось отпустить руку своего дорогого подопечного. Он указал ему нужное направление к выходу из базы и, легко коснувшись его непослушных волос, быстрым шагом направился в противоположную сторону. Не оглядываться. Главное — не оглядываться. Не видеть слёз, текущих из детских, но таких взрослых, пронзительных и проницательных глаз. Не видеть в них боль и надежду. Мольбу. Не видеть тонкие, покрытые шрамами руки, судорожно сжимающие полы одежды. Не видеть маленького, худенького и хрупкого тельца, большая часть которого вечно замотана бинтами из-за постоянных экспериментов. Не видеть этого ребёнка, ведь тогда он может забыть и о своей решимости, и о чести. О том, что должен кровью и жизнью искупить вину перед своей семьёй. О том, что не сможет жить, зная, что его товарищи погибли по его вине. Ради Тсунаёши он должен погибнуть со своей семьёй, очистить и вернуть свою честь. Тогда мальчик сможет вспоминать о нём с гордостью. Спустя несколько минут ему на пути попадается светловолосый мужчина с карими глазами и резкими, грубыми чертами лица. Внешний Советник Вонголы. Савада Емицу собственной незабвенной персоной — лохматой и помятой. Будто только что из длительного запоя вышел. На губах Асано сама собой расползается ухмылка — шутки судьбы порой такие непредсказуемые. Ещё пару минут назад он обнимал одного Саваду, а теперь будет насмерть сражаться с другим. С его отцом. А ещё Асано не может не отметить, что Тсунаёши, его дорогое дитё, от этого ублюдка не взял практически ничего, кроме Пламени. И то намного лучше, чище и сильнее, нежели у Емицу. А понимание, что такого человека, как Емицу, Тсунаёши никогда не признает своим отцом, греет душу. Всё-таки Асано не мог не ревновать к человеку, чья кровь течёт в его мальчике, но теперь это не имеет значение. Ведь Савада Емицу — полное ничтожество, не достойное его Тсунаёши! А Тсунаёши теперь — не просто маленький доверчивый мальчик, который бездумно кинется к первому встречному в объятия. По сути, Емицу вообще может забыть о старшем сыне (если, конечно, Тсунаёши является его старшим сыном, а то мало ли, с кем Емицу кого мог нагулять). Хотя что-то подсказывало Асано, что Тсунаёши убережёт и своего маленького брата от того, чтобы звать отцом это заросшее недоразумение. А знание, что именно он, Асано Кокэцу, в отличие от этого урода, навсегда останется в сердце Тсунаёши, делало Асано по-настоящему счастливым. Да, таким счастливым Асано себя чувствовал в последний раз за свою осмысленную жизнь… Никогда. И он, Асано Кокэцу — учёный, презирающий мафию в целом и Эстранео с Вонголой в частности, силу и вообще всю свою жизнь — вступает в заранее проигранный бой. Асано ведь, в отличие от Емицу, ни разу не боец, хотя и знает парочку неплохих приёмов и среди учёных Эстранео выделялся физической подготовкой. Ему с трудом, но всё-таки удаётся оцарапать противника отравленным кинжалом, выводя из «игры» минимум на ближайший месяц — хвала экспериментальным сложносоставным ядам! Емицу придётся вернуться в очень пренеприятном состоянии, поэтому он не увидит тут Тсунаёши. Вся база данных уже уничтожена Асано, поэтому никакой определённой информации — Асано скидывал лишь местоположение базы и краткие описание пары экспериментов — Вонгола не получит. Емицу не узнает, что Тсунаёши тут был. Никто из Вонголы не узнает. Сейчас не узнает. А в будущем — Кокэцу был в этом абсолютно уверен — Тсунаёши ещё разыграет этот козырь. Ведь Тсунаёши — его маленький умный сын, а не этого ублюдка. Какая разница, чья кровь в нём течёт, если важно то, кого этот малыш назовёт своим отцом. И тут Емицу ему определённо не соперник. Асано вновь ухмыляется, чувствуя вкус крови во рту. Ему пришлось заплатить немалую цену, чтобы задержать тут Емицу и сохранить тайну Тсунаёши: три пули в живот — это вам не шутки. Асано чувствует, как начинает гореть живот. Видит, как по рубашке и халату быстро расползается алое липкое пятно. Понимает, что это конец. Хотя даже смешно, что в итоге он погибнет от самой обычной пули, а не от силы Емицу. Вот ведь ничтожество, не способное даже как следует орудовать своей киркой! И правила «хорошего тона» мафии ему неписаны: если он о них и слышал, то явно не пришлись по вкусу! Да как такого только на должность Внешнего Советника сильнейшей семьи допустили!.. Впрочем, это не его, Асано, дело: раз допустили — значит, сами такие же идиоты. Да, точно, его это не касается! Жаль только, что Тсунаёши потом всё равно придётся иметь дело с такими ничтожествами, бедный мальчик! Впервые с расставания с мальчишкой Асано позволяет себе оглянуться. Тсунаёши, естественно, он не видит. Ведь Тсунаёши — умный мальчик, который не посмеет его ослушаться и зазря рисковать своей жизнью. На секунду всё-таки становится жаль, что не получится в последний раз его увидеть, но это сожаление моментально сменяется радостью, счастьем и теплотой — его мальчик выживет. Этого достаточно, чтобы больше ни о чём не сожалеть. «Ты проиграл, Савада Емицу, хоть ещё и не знаешь об этом. Ты проиграл», — с улыбкой на губах Асано позволяет своему телу рухнуть на пол. Совесть его на удивление чиста и спокойна. Асано легко прикрывает глаза, будто всего-навсего собирается спать. Впервые в жизни его ничто не тревожит. Сознание затуманивается, и мужчина позволяет последней ласковой, как котёнок, мысли беззвучно сорваться с губ и уплыть в небытие вместе с собой. «Тсунаёши, пожалуйста… Живи.»