Лёд в крови

POV Эрик Он говорил, но я уже не слушал, я знал, что если сейчас убью его, то не узнаю, кто и зачем забрал мою женщину с моим ребёнком и предварительно испортил мотор моего джипа. Я не вижу её сквозь затемненное стекло, не слышу крика, я только чувствую отчаяние и опять эту невыносимую боль в груди. Суки, ведь убью же! Причём всех, кто в этом виновен. Незамедлительно. О чём я думал, когда убил мужа Кити? О том, что это приказ? Что фракция превыше крови? Что так надо? О чём я думал, лишая родную сестру смысла её жизни? Что она поймёт и простит? Или тогда это не имело значения? Я не знаю точно, сколько прошло времени с тех пор, как похитили Рию, но я знаю, что уже перевернул этот чёртов город наизнанку не один долбаный раз. Ну почему нельзя просто жить спокойно, почему она постоянно попадает в переделки? Ответ прост: во всём моя вина. Надо было оставить её в покое, — эта мысль твёрдо оседает в голове, пока сильнее давлю на газ. Ведь теперь я знаю, где её держат, и намерен убить всех и каждого. Я не допускаю даже мысли, что с ней может быть не всё в порядке. Мы на месте и без лишних церемоний идём на штурм, приказ даю чёткий: стрелять на поражение, пленных не берём. Когда добираемся до самого охраняемого места, становится ясно, что изгоями здесь и не пахнет, — охрана вооружена до зубов, да и бойцы опытные и сильные, значит, в системе сильная брешь. Если выживу сегодня, то обязательно всё исправлю. Блядь, я чертовски зол. Пока идёт перестрелка, за дверью слышу её крики и чувствую, как стынет кровь, нет, блядь, я чувствую, как леденеет кровь. Моя девочка там, и ей больно. Не обращаю вниманию на пули, что свистят над головой, да и на те, что ранят плечо и бедро. Мне не больно. Её голос всё громче, крик отчаяния — вот что причиняет боль. Выбиваю дверь одним ударом ноги, точно, в критические моменты организм совершает выброс адреналина, по-другому это не объяснить. Я готов стрелять, когда мой мир снова сходит с ума: вижу её, лежащую на столе, над ней нависает мужчина в одежде врача. Он вынимает из неё нашего ребёнка и протягивает женщине, что довольно улыбается. Я в шоке смотрю на истекающую кровью Рию, а затем на малыша, что молчит. Вот это и есть тот миг, когда ты понимаешь, что жизнь закончилась. Я падаю на колени, не в силах двинуться, даже дышать, кажется, не могу, но из этого ступора меня выводит плач. Он жив! Мой сын жив, и я, чёрт возьми, должен вытащить его отсюда. Но тело не слушается, я могу лишь смотреть, наблюдать за тем, что происходит здесь, пока снаружи продолжается перестрелка. Когда мужчина наконец замечает меня, он даёт приказ женщине уйти, она так и делает — направляется к задней двери. Затем он подходит ко мне, садится на корточки, наши глаза встречаются. — Привет, сын, — говорит он, — ну как тебе чувство, когда забирают твою жизнь? — смотрю на него и понимаю, что он разбудил во мне дьявола, что моя Рия так долго убаюкивала. — Ты мне скажи, отец! — в следующую секунду мой нож глубоко в его горле, кровь обливает меня. Это моя родная кровь, а сожаления отчего-то ни капли нет. Толкаю труп мужчины и встаю, мне бы подойти к ней, но я не готов, — мне надо следовать за ребёнком, ведь если приду к ней без малыша, Рия убьёт меня. Хоть подсознание и говорит, что её уже нет. Догоняю женщину перед самым выходом, у двери. Из-за света, что падает на неё, я не могу разглядеть лицо, но мне всё равно, если честно. — Я всё равно убью тебя, — говорю спокойно, — так что бежать — не вариант, но если отдашь мне ребёнка, я не буду излишне жесток, одного выстрела будет достаточно, — она медленно направляется в мою сторону, и с каждым её шагом все четче слышу сына. Его тонкий голосок. В этот момент я чувствую себя отцом по-настоящему, и я готов на всё ради него. — Эрик, почему ты зол? Я всего лишь вернула долг, — говорит она. Нет, блядь, это всё-таки наверное чей-то розыгрыш, ну не может быть, чтобы моя Кэтрин была способна на такое. Она протягивает мне шевелящийся сверток, я забираю его из её дрожащих рук. Когда я молча прижимаю к себе малыша со всей нежностью, на какую вообще способен, она спрашивает: — Что сейчас? Убьешь меня? — « Да», — думаю про себя, а ей говорю: — Ты и так уже мертва для меня, уходи. — Не хочешь смотреть в глаза, когда будешь стрелять? — она улыбается, мне должно быть больно оттого, насколько хорошо она меня знает, но боли нет, пока ещё нет, возможно позже она обрушится на меня, но сейчас боли нет, я поднимаю пистолет и целюсь в Кэтрин. Прямо в голову. Как когда-то в детстве игрушечным пистолетом. Да только вместо тихого щелчка раздаётся выстрел. Она падает у моих ног, и я готов последовать за ней, но слишком много смертей на сегодня. Мне нужно к Рие.