Deathbeds

      Впечатления о поездке у Акаши сильно смазались. Из-за волка он не мог насладиться красотами европейского города и не поспевал за диким английским своего спутника, коим Орсо стал для него на целые — не совсем целые — сутки. Но, кажется, Акаши все-таки смог произвести на Орсо хорошее впечатление, как и требовал отец. Пришлось сделать несколько фотографий себя на фоне разных достопримечательностей и сразу же выложить их в инсту, чтобы показать некоторым людям, что вот он, Акаши, еще не успел сдохнуть (а жаль) и вроде как неплохо умудряется проводить время.       Никаких милых по содержанию смс от Куроко Акаши больше не получал и списаться с ним не пытался назло охуевающему от расстояния до его истинной пары волку. Но инстастори просматривал, твиты периодически почитывал и даже с интересом заходил на его канал на ютубе, хотя еще когда подписывался нажал на колокольчик. Акаши не знал, были ли у Куроко танцевальные видео в резерве, но почему-то думал, что он наверняка откладывал парочку на случай, если они с танцорами не будут встречаться или вдруг у всего коллектива случится глобальный нетанцуй.       Если честно, обратно в Японию Акаши летел с верой в светлое будущее и совершенно не ожидал жесткого подъеба.       Прилетел только поздно ночью (или рано утром, как угодно) и сразу же после душа завалился в родную постель отсыпаться те несколько часов перед первым школьным днем после каникул — и уснул так, будто до этого не проспал весь полет, убаюканный отчего-то задремавшим волком.       В школу собирался далеко не как на праздник: по одноклассникам не соскучился, по учителям — тем более, по тренировкам — ужас какой, как по ним можно скучать, по Куроко — ну, может, совсем капельку, но это не точно. Волк потоптался рядом с сердцем, и если бы у волка были черные выделяющиеся брови, то Акаши сказал бы, что тот нахмурился.       Видимо, волк прекрасно чувствовал масштабы надвигающегося пиздеца, поэтому слегка нервничал. Акаши его эмоции ощущал, поэтому уже в воротах школы старался подготовиться к любой плохой вести, которую обязательно принесет ему этот ебучий первый день после зимних каникул. В голову залезали всякие разные мысли, как плохие, так и охуеть какие плохие; от собственной фантазии Акаши начало воротить, поэтому он помотал головой, из-за чего заработал парочку заинтересованных взглядов от школьников.       Куроко к первому уроку не появился, на сообщения не отвечал и в принципе в сеть не выходил. Поэтому Акаши с тревогой в груди нашел в школе Кисе и поспешил поинтересоваться у него, что случилось.       — Может, проспал? — слегка волнуясь, сам спросил Кисе. — По крайней мере, вчера он мне ничего не писал.       У Акаши было плохое предчувствие, поэтому он решил, что сразу после окончания уроков поедет к Куроко узнавать, в чем дело.       ***       — Акашиччи, ты где? — спокойно поинтересовался Кисе.       — В машине, — так же спокойно ответил ему Акаши.       — Поехал к Курокоччи? — Акаши безразлично ответил «да», чувствуя, как волк мечется в груди. — Я только что ему дозвонился, он сказал, что плохо себя чувствует, поэтому его лучше не навещать.       — Правда? — наигранно удивленно произнес Акаши. — Я слышал, что присутствие истинной пары успокаивает и даже улучшает здоровье, — он улыбнулся, услышав, как Кисе вздохнул в трубку. — Поэтому обязательно проведаю Тецую, уверен, ему сразу полегчает. Спасибо за беспокойство, Рёта.       И сбросил звонок, сразу же ставя телефон на авиарежим. Волк затих, тяжело дыша, и Акаши считал минуты до приезда к дому, в котором жил Куроко, прикидывая в уме, как сильно ему придется удивляться, когда они встретятся. Сомнений больше не оставалось — Куроко что-то скрывал от него.       Машина приехала быстро, а в подъезд Акаши зашел вместе с незнакомой студенткой. Они вместе поехали на лифте, а Акаши вышел на нужном этаже, чувствуя, как сильно волнуется волк. Сам Акаши не особо волновался — ему было просто банально интересно, но чувства волка все-таки передавались и ему тоже.       Куроко открыл дверь далеко не с первого звонка. И это здорово взбесило не только самого Акаши, но и даже волка. Поэтому, когда Куроко все-таки чуть приоткрыл входную дверь и соизволил посмотреть на Акаши, тот уже хотел прочитать ему лекцию сначала по поводу игнора, но на секунду обомлел, увидев Куроко. Тот был бледнее, чем обычно, глаза были красными и опухшими, будто он ревел буквально пару минут назад и еще не успел прийти в себя, а взгляд был словно затуманен. Акаши уже было подумал, что Куроко вновь начал резать себя, как летом, и потому принюхался, все еще стоя за порогом чужой квартиры.       Лучше бы он этого не делал. Никакого запаха крови, ничего такого особо выделяющегося, если бы не одно «но». В квартире Куроко был один запах, которого там быть не должно.       Волк плохо реагировал — был в шоке. Акаши среагировал мгновенно — протиснулся в квартиру Куроко, все еще вдыхая ненавистный запах, и, закрыв за собой дверь, притянул Куроко к себе за шиворот, вдыхая запах его кожи и даже не слушая возмущенного мычания.       — Что ты, нахрен, делаешь? — воскликнул Куроко, отталкивая от себя Акаши и делая пару шагов вглубь квартиры, но не сводя взгляда с Акаши. Тот в удивлении приподнял брови.       — Нет, блядь, так не пойдет, — он медленно покачал головой, все еще прислушиваясь к собственному волку. Тот ждал объяснений. — У тебя в квартире так воняет Дайки, словно он провел здесь как минимум пару ночей. Да и ты сам им провонял насквозь, — почти выплюнул он, а затем стиснул зубы. Волк вел себя непонятно и дико странно — спокойно выжидал, отойдя от первого шока, начинал нагнетать, прямо как в тот день, когда Акаши пришел в себя после выкуренных ядовитых сигарет.       Куроко молчал. Стоял, вперив затуманенный взгляд в паркет в коридоре, сжимал кулаки и почти не дышал. Акаши криво усмехнулся, скрещивая руки на груди.       — Тецуя, — обманчиво ласковым голосом позвал он Куроко, и тот крупно вздрогнул, услышав свое имя, — мой милый Тецуя. Неужели ты не рад меня видеть? — Тот еще сильнее сжал кулаки. — Неужели так встречают своего парня после почти недели разлуки? Подойди ко мне. — Акаши говорил вкрадчиво, но без нажима, все еще ласково, и Куроко громко сглотнул, не решаясь поднять на него глаза. Акаши подождал пару секунд, а потом ощутил, как в груди начало зарождаться бешенство. — Либо ты сам подойдешь ко мне, либо к тебе подойду я, но во втором случае нормального разговора у нас не получится.       Куроко вздрогнул, чувствуя в словах Акаши натуральную угрозу, и, глубоко вдохнув, сделал несколько нетвердых шагов вперед, останавливаясь напротив Акаши.       — Ближе, Тецуя. — Тот судорожно выдохнул и сделал еще один небольшой шаг, все еще смотря себе под ноги. — Посмотри на меня.       А вот это уже был приказ. Акаши плохо контролировал свой голос, ощущая, как гнев начинает растекаться по всему телу. Он неприятно теплился рядом с сердцем, прямо там, где в ожидании прояснения ситуации сидел волк.       Куроко поднял на него плохо сфокусированный взгляд, стараясь не смотреть в глаза. Это раздражало. Его сердце билось глухо, но очень быстро и неритмично.       — Я задаю вопросы, а ты отвечаешь, — тихо начал Акаши, переводя взгляд на его подрагивающие губы. — И если услышу хоть в одном твоем ответе ложь, то я убью тебя.       Акаши не шутил, а Куроко судорожно втянул воздух носом и забыл его выдохнуть. Плечи у него начали мелко дрожать, сердце забилось еще быстрее, но его стук слышался не так хорошо, как обычно.       — Чем вы с Дайки занимались в мое отсутствие? — Акаши вслушивался в чужой сердечный ритм и внимательно наблюдал за выражением лица Куроко.       — Мы провели… — он запнулся, шмыгнул носом и продолжил: — Мы провели вместе остаток каникул, — голос у Куроко дрожал, но говорил он правду.       — Вы трахались? — Волк заинтересованно навострил уши, тоже наблюдая за Куроко.       — Нет, — правда. Но волку от этого легче не стало, впрочем, как и Акаши. Но первому теперь вообще никогда легче не станет.       — Он лапал тебя?       — Да, — правда. Волк потряс головой, начиная терять к Куроко интерес, а Акаши на секунду прикрыл глаза.       — Вы сосались?       — Да, — правда.       — И ты получал от всего этого удовольствие? — Акаши хмыкнул, видя, как у Куроко в уголках глаз начала собираться влага.       — Да.       Волк громко фыркнул, разочарованно смотря на Куроко и начиная уговаривать Акаши свалить из этой квартиры. Акаши же ощущал иное чувство — совсем незнакомое, неприятное, сжимающее что-то в груди и начинающее душить, словно жаба.       — Я надеюсь, что тебе сейчас очень стыдно, — ровно выдал Акаши, и у Куроко из глаз потекли слезы. Тот сразу вытер их ладонью и шмыгнул носом, крупно вздрогнув. У волка то, что его истинная пара плачет, не вызвало никаких эмоций. — Тецуя, ты полный идиот, потому что, блядь, испортил все, что можно было только испортить, — он отодрал руки от груди, а Куроко вдруг зажмурился и весь напрягся. Акаши лишь хмыкнул: — Ты действительно думаешь, что я тебя ударю? У волка ты теперь вызываешь одно только отвращение, он больше никогда не позволит мне прикоснуться к тебе. Ты это понимаешь? — Куроко кивнул, низко опустив голову. — Смотри на меня, когда я говорю с тобой.       Куроко вновь поднял на него свой взгляд, но смотреть прямо в глаза не мог — видимо, ему все-таки было стыдно. Акаши ничего не чувствовал, кроме своих собственных эмоций, гнев застрял в горле и больше не накатывал волнами, как пару секунд до этого, а просто засел в груди, обжигая изнутри. Было неприятно, хотелось на кого-то выплеснуть скопившиеся во всем теле эмоции, но сейчас перед ним никого, кроме Куроко, не было. Волк лишь брезгливо воротил морду.       — Знаешь, для волка измена равносильна предательству. А волки такого не прощают. Никогда, — спокойным голосом сказал Акаши и раздраженно дернул бровью, когда поймал мимолетный взгляд Куроко. — Он уговаривает меня уйти, но есть один момент, который я хотел бы прояснить, — он вздохнул, успокаивая волка, но тот все еще горел болезненным желанием оказаться как можно дальше от Куроко. — Я был настолько тебе противен, что ты решил не брезговать единственной возможностью пообжиматься с Дайки? — Куроко рвано выдохнул, уже не стирал ладонями слезы, что катились по щекам. — Прошло уже так много времени, я действительно думал, что ты наконец остыл к нему. В конце концов, он ведь тебя изнасиловал, — Акаши говорил вполне себе будничным тоном, что не вязалось с атмосферой, которая стояла в коридоре. Куроко мелко дрожал от каждого сказанного им слова, а Акаши даже не чувствовал его эмоций. — Не понимаю, какие цели ты преследовал, совершая такой проступок. И, если честно, уже не хочу слышать ответ на свой вопрос, — он вздохнул, а волк утробно зарычал, настаивая уйти. — Можешь делать, что хочешь, но то, что ты обидел волка, я просто так не оставлю. Имей в виду, — Акаши еще раз окинул взглядом застывшего столбом Куроко и развернулся, выходя из квартиры и громко хлопая дверью.       Можно ли было описать все чувства, которые бурлили в теле Акаши, пока он пытался справиться с собственным волком по пути домой? Вряд ли.       Волк бесновался. Он стал жутко злым и начал острыми когтями громить все в груди у Акаши, вызывая страшную боль и желание трансформироваться, чтобы спустить на ком-нибудь такой дикий прилив злости. У Акаши перед глазами все было в красных оттенках, он задыхался, пытаясь что-то сделать с волком, но тот бесился еще сильнее от любого сопротивления со стороны человека.       Волк не понимал. Он не хотел принимать такую болезненную ситуацию, он рычал и одновременно скулил, разрываясь от множества противоречий, заставляя Акаши загибаться от боли и хвататься за сердце, надавливать на грудь в попытках затолкнуть словно пытавшегося вырваться наружу прямо из грудной клетки волка.       И все это происходило, пока Акаши ехал к себе домой. Дальше стало хуже.       Волк начал думать. Делиться с Акаши своими мыслями, заставляя крупно вздрагивать от каждой.       — Больной волчара, — шептал Акаши, лежа на полу у себя в комнате и утирая с лица слезы, которые все никак не мог контролировать. — Больной.       Акаши кое-как отбился от слуг, которые окружили его, когда он зашел домой весь бледный и со светящимися глазами. Кажется, мгновенно позвонили отцу, который смотался в командировку сразу после того, как Акаши приехал в Японию.       Акаши натурально подыхал от боли. Он никогда не чувствовал ее в таком количестве — она накрывала его волной размером с пирс, унося все дальше от берега. Впоследствии Акаши захлебывался. Боль была везде — бескрайняя, как бы ни пытался Акаши поднять руку или перевернуться на другой бок, как бы ни пытался сделать нормальный вдох или выдох, он чувствовал, что боль сопровождала любое его движение. В груди было особенно больно — волк скулил, рычал, ревел и драл когтями сердце, не зная, куда себя деть.       Акаши не думал, что бывает так больно. Акаши не представлял, что когда-нибудь он подумает о самом настоящем самовыпиле. И он бы действительно встал и воткнул себе в сердце какую-нибудь железяку, если бы боль позволила ему подняться на ноги.       Волк выбился из сил, лежал, натужно дыша, и не мог пошевелиться, и Акаши немного отпустило, но он все еще не мог даже нормально дышать, а боль все так же была везде, и, кроме нее, ощущений никаких не было. Перед глазами — лишь пелена из слез и пота. Красноватого цвета пелена.       — Мой хороший мальчик, — голос Хаямы. Акаши повернул бы голову в сторону его голоса, но при всем желании не смог бы этого сделать. — Потерпи, котенок, все будет хорошо.       Не будет, сказал бы Акаши, если бы у него хватило сил на такое сложное действие.       Кажется, Хаяма сел возле него, прислонившись спиной к кровати, а затем взял Акаши на руки, обнимая и качая, словно младенца.       — Чего бы там ни хотелось волку, каких бы отвратительных вариантов разрешения проблемы он тебе ни предлагал, пожалуйста, не слушай его, — успокаивающим голосом говорил Хаяма, и Акаши почувствовал, что может сжать кулак без ощутимой боли. — Ты выше всего этого. Выше гребаных животных инстинктов, выше подобных мыслей, ты можешь все это преодолеть, малыш.       — Он предал меня, — прохрипел Акаши, чувствуя, как возвращаются к нему какие-никакие ощущения в теле, кроме боли.       — Понимаю. Больно.       — Не понимаешь, — бессильно выдал Акаши, всем телом прижимаясь к Хаяме, и тот обнял крепче.       — Не понимаю. Но чувствую.       — Отдай, — осознавая произошедшее, со злостью в неожиданно прорезавшемся голосе произнес Акаши. — Отдай ее. Ты не должен был забирать ее.       — Ты задыхался, у тебя мутнел рассудок, волк сходил с ума от боли, которую сам же принес. Я должен был забрать ее, — мягко пояснил Хаяма, и Акаши тяжело выдохнул, прижимаясь носом, кажется, к чужой шее.       — Помоги мне, — со странным, не свойственным Акаши отчаянием попросил он.       — Чем, котенок?       — Помоги мне не убить их.       Волк хотел мести, хотел справедливости и действительно рассматривал убийство как один из возможных вариантов. Для волка убийство можно было сравнить с предательством; предательству можно было отплатить именно такой монетой.       — Ты никого не убьешь, — ласково проговорил Хаяма, — ты сможешь противиться этому желанию. Ты сильный мальчик.       — Не смогу, — Акаши активно покачал головой, бодая лбом чужую шею. — Оно сильнее меня. Сильнее во много раз. Волк хочет…       — А чего хочешь ты? — оборвал его Хаяма, и Акаши пришлось, перебарывая себя, выдать:       — Я с ним солидарен.       Хаяма тяжело и даже разочарованно — Акаши не уверен — вздохнул и прижал дрожащего Акаши еще ближе, пытаясь убаюкать и хотя бы немного успокоить все еще разозленного, но уставшего от такого эмоционального всплеска волка.       Акаши понимал, что волк будет зол, пока не отомстит. И от чувства злости в груди неимоверно хотелось избавиться.       Хаяма его не бросил — помог раздеться, уложил на кровать, весь вечер и всю ночь провел с ним. О чем-то разговаривал с волнующимися слугами, с кем-то говорил по телефону — Акаши не вслушивался, больше концентрируясь на иррациональном желании убивать, и волк хорошо его подначивал к этому, мысля в нужном ему направлении и делясь соответствующими эмоциями. Глаза неконтролируемо светились золотым, но на этом намеки на трансформацию заканчивались.       Боль все еще была, но ее полностью перекрывала злость, намертво поселившаяся у Акаши в груди. В сердце. В самом волке.       Изначально Акаши было все равно на измену Куроко, но это продолжалось ровно до того момента, пока волк не начал делиться с Акаши мыслями по этому поводу. Акаши никогда бы не подумал, что волк может мыслить так. Правильно, логично и понятно.       Он не сможет убить Куроко, как бы волку этого ни хотелось. Потому что даже сам волк прекрасно понимал, что в таком случае Акаши придется умереть следом, ведь такую тяжкую ношу — убийство своей истинной пары — невозможно будет тащить всю жизнь. Но волк не простит Куроко, никогда не простит, даже если сам Акаши сможет как-то закрыть глаза на такой непозволительный проступок, отношение волка к Куроко больше не поменяется в лучшую сторону. Для него он теперь как враг народа.       Но Акаши может расправиться с Аомине. И тот не будет иметь права сопротивляться. Так волк немного уймет свою злость, так Акаши станет немного легче.       Нельзя было говорить о том, что один только волк чувствовал к Куроко что-то запредельное, что-то, доступное для ощущения лишь истинным парам. Акаши тоже чувствовал к Куроко привязанность, и далеко не слабую. Иногда Акаши даже казалось, что присутствие Куроко в его жизни помогает ему раскрыться, помогает тронуться льду, застывшему в его душе. Иногда Акаши казалось, что он чувствовал к Куроко нечто большее, чем просто симпатию и привязанность, и вскоре он даже перестал это отрицать перед самим собой, потому что все эти чувства казались ему до неприличия правильными. Он хотел и не хотел чувствовать одновременно, он разрывался, он долгое время не понимал себя, но чем дольше он общался с Куроко, чем больше узнавал его, тем лучше понимал, что чувствовать — тоже нормально, порой даже приятно, но все еще странно и непонятно. Акаши все еще боялся, что раскроется слишком сильно, хотя и понимал, что в отношениях истинных пар не должно быть (по идее) никакого страха в выражении собственных чувств. Акаши думал, что у них с Куроко все еще впереди, что у них обязательно все наладится, они поймут друг друга, позволят себе без страха раскрыться, не будут трепетать от странности собственных чувств.       Все было перечеркнуто жирным крестом. Акаши это понимал, и где-то глубоко в груди, сквозь злость и боль, он чувствовал что-то еще.       — Сейджуро.       Хаяма звал его по имени, пришлось открыть тускло светящиеся золотым цветом глаза и уставиться в полумрак, стоявший в комнате.       — Как ты? — спросил Хаяма, и Акаши почувствовал, как тот присел рядом с ним на кровать.       — Не знаю, — честно ответил он и тяжело вздохнул.       — Как волк?       — Плохо.       Волк лежал под сердцем и все еще дико злился, но мыслями об убийстве пока не делился. Хаяма склонился над Акаши, наблюдая за его безразличным взглядом, а затем прижался лбом к его лбу, тихо сказав:       — Я с тобой в любом случае.       Акаши ухмыльнулся, из-за чего Хаяма с непониманием в глазах поднял голову и посмотрел на него.       — Я мудак? Я виноват в этой ситуации? — без малейшего интереса поинтересовался Акаши, заставив Хаяму хмыкнуть.       — Волк тебе хорошо по мозгам проехался, раз ты такие вопросы задаешь, — Акаши на этих словах криво улыбнулся, а затем потер ледяными ладонями чувствительные к свету глаза. — Я не думаю, что в твоем состоянии надо говорить о твоей вине.       — И все же. — Акаши чувствовал неконтролируемую дрожь во всем теле. Слабую, но заметную Хаяме. Тот разрывался, думая, что сказать. — Мне надо было чаще ему писать, пока я был не в стране? Тогда бы он не сделал такое со мной? — Акаши ухмылялся, волк прятал морду в окровавленных лапах и фыркал.       — Успокойся, ты дрожишь, — Хаяма нахмурился, сел ровно и положил ладонь на чужой горячий лоб. Акаши пытался увести голову, но Хаяма оказался быстрее. — Ты не должен заболеть, Сейджуро. — Голос у Хаямы был странным, слегка взволнованным, а рука тяжелой, Акаши снова захотел скинуть его ладонь с себя, но не смог двинуться. Остальные слова Хаямы Акаши понимал плохо, вновь начиная проваливаться в беспокойный сон: — Если ты умрешь из-за этого ублюдка, я не знаю, что с нами случится. Я про твоего отца. Наверное, он сойдет с ума. Ты очень дорог ему, он так сильно беспокоится о тебе, ты просто этого не замечаешь. Ты единственное, что удерживает его здесь. Он уже летит домой, скоро будет рядом. Прости, что я не могу тебе помочь.       Акаши был уверен, что все это ему приснилось: и проступок Куроко, и разгневанный волк, и слова Хаямы. Но припозднившийся восход солнца, новая порция размышлений от злющего волка и Хаяма на другой половине кровати заставили Акаши снова прикрыть глаза и глубоко вдохнуть. Только потом он смог подняться на ватные ноги, слушая, как ворочается Хаяма, и пойти в ванную.       Акаши посмотрел на себя в зеркало, дернул бровью, потому что волк вдруг неожиданно замолчал и понуро опустил голову.       — Я похож на привидение, спасибо, — ровно сказал он, глядя в собственные разноцветные глаза, а затем начал раздеваться.       Стоя под напором ледяной воды, из-за которой вся кожа покрылась мурашками, а в груди вновь стало что-то замерзать, Акаши пытался привести мысли в порядок, не слушать гнет волка, а подумать самому над всей ситуацией. Однако мозг не соображал, и Акаши лишь вздохнул, понимая, что в голове никаких мыслей не было и вряд ли они появятся, а потом не спеша начал крутить кран с горячей водой, разбавляя ледяную до слегка теплой. Черт знает, сколько бы он так простоял, пялясь в одну точку без единой мысли в голове, если бы в ванную не зашел Хаяма. Тот растормошил Акаши, выключил воду, замотал его в полотенце и отнес обратно в комнату, ожидая получить хоть какое-то сопротивление. Но Акаши ничего не сказал.       — Отлежись дома, ладно? — просил его Хаяма. — Твой отец уже скоро будет в стране. Он обязательно тебе поможет.       — Ты уходишь? — понял Акаши, слегка приподняв голову с подушки. Хаяма поджал губы и легко кивнул. Акаши прикрыл глаза, слушая, как беспокойно мечется во сне волк, и на грани слышимости шепнул: — Не уходи.       Услышал, как тяжело вздохнул Хаяма, почувствовал, как тот снова лег на его кровать, как обнял, прижимая к себе. Акаши чувствовал пустоту в груди, пока волк спал и не делился своей злостью, у Акаши в голове не было совершенно никаких мыслей, и его это совсем не пугало.       — О чем ты думаешь? — вдруг спросил Хаяма, вставая с кровати. Он подошел к окну и закрыл его плотными шторами, чтобы солнце не пробивалось в комнату. Акаши как раз не мог из-за этого заснуть.       — Ни о чем. Вообще.       Хаяма заставил его сесть на кровати и стянул полотенце, попросил одеться, чтобы не мерзнуть. Странно, но Акаши не казалось, что дома было холодно, ведь глубоко внутри он был заморожен намного сильнее.       Волк не просыпался, Акаши было все равно. Хаяма начинал волноваться.       Акаши не знал, сколько времени прошло, но волк вдруг дернул ухом и проснулся, вскакивая на мощные лапы, когда почувствовал запах вожака стаи. Акаши вздрогнул, садясь на кровати, и прижал ладони к груди — волк скулил и принюхивался еще сильнее, это было неприятно. Хаяма встал с кровати, посмотрел на взволнованного Акаши и хотел что-то сказать для какой-никакой поддержки, но дверь в комнату с щелчком открылась. Хаяма в знак уважения поклонился вошедшему, а Акаши даже не посмотрел на своего отца.       — Я благодарен тебе, Котаро. — Акаши вздрогнул: голос у отца был мягким, в нем звучала искренность.       — Это капля в море, — серьезно ответил Хаяма, и Акаши почувствовал его взгляд на себе. Хотел попрощаться, но не смог выдавить ни слова из-за вставшего в горле кома.       Дверь в комнату захлопнулась, Акаши напрягся всем телом, слушая тихие шаги отца в его сторону. Когда тот встал напротив него, Акаши медленно поднял голову и посмотрел в уставшие карие глаза.       Наверное, Акаши просто прорвало, когда он почувствовал поддержку родного отца, но он заплакал, совершенно этого не стесняясь. Волк скулил и делился с вожаком стаи всеми своими переживаниями, болью, страхом и непониманием, Акаши ревел из-за отвратительного чувства в груди, совсем не ожидая, что оно может отпустить. Но оно постепенно проходило, оставляя вместо себя лишь пустоту и дрожащего волка; отец пытался успокоить его, обнимая, давая понять, что он не один, никогда не был один. Плач находился на грани истерики, слез уже не было, но Акаши никак не мог успокоиться; волк все скулил, не понимая, чего от него хотел вожак стаи.       — Сейджуро, слышишь меня? — Акаши запоздало кивнул, пытаясь утихомирить дрожь во всем теле. Волк лежал возле кровоточащего сердца, свернувшись калачиком и изредка поскуливая. — Тише, дыши спокойнее.       Сейчас, когда волк наконец задремал, у Акаши получалось выровнять дыхание и не допустить собственной истерики. Он выдохнул, закрыл ладонями мокрое и наверняка опухшее от плача лицо, а потом отец вновь прижал его к своей груди, заставляя полностью успокоиться. Сердце у отца билось громко и небыстро, ритм успокаивал, расслабляя волка, и Акаши сам не заметил, как прижался ближе, вдыхая знакомый с самого детства запах. Он отодрал ладони от лица и приблизился к шее отца, практически невесомо касаясь ее кончиком носа, вдыхал родной запах и инстинктивно начинал чувствовать себя под защитой. Волк отрубился от очередного эмоционального взрыва, и Акаши беспокойно выдохнул в шею отца, после положив свой лоб на его плечо. Тот осторожно гладил его по спине, и Акаши отчего-то громко хмыкнул, хриплым голосом выражая свою мысль:       — А у людей отношения между отцами и детьми такие же?       Отец как-то тяжело выдохнул, даже немного судорожно, как показалось Акаши.       — Даже не у всех оборотней такие отношения в семье.       — А у нас такие, потому что ты боишься меня потерять и очень сильно любишь?       — Да, — ответил он, и Акаши потерся своим лбом о его плечо.       — А что такое любовь?       — Это придумали люди, чтобы как-то обозначить свои чувства к тем, к кому они неравнодушны.       — Какие же чувства испытывает тот, кто любит? — Акаши положил голову на грудь отца, слушая ритм сердца. Голос у отца низкий и тягучий, приятный для ушей, вместе со знакомым сердцебиением — успокаивающий.       — Глубокую привязанность, — тихо начал отец, а Акаши почувствовал, как у него вновь закрываются глаза от переутомления, — чувство ответственности, которое совсем не давит. Неясный трепет, желание сделать все, чтобы тот, к кому ты все это чувствуешь, был счастлив.       — Значит, я его не люблю, — сделал простейший вывод Акаши, даже не чувствуя, как чуть сильнее сжалась ладонь отца на его спине.       — Не любишь, — согласился он, и Акаши, устало выдохнув перед тем, как в очередной раз отрубиться, спросил, не ожидая получить ответа:       — Тогда почему я так на все это реагирую?       — Потому что я не научил тебя нормально реагировать.       ***       Акаши снился какой-то бред, сон был далеко не спокойным, он часто просыпался под недовольное ворчание волка, чувствовал, что отец все еще где-то рядом, и засыпал снова.       Наутро невольно подумал о том, что они подобное уже проходили.       Акаши спокойно и без каких-либо болезненных ощущений поднялся с кровати и пошел в ванную комнату. На волка навалилась апатия, но Акаши все еще чувствовал его злость, которую уже ничем не перекроешь.       После душа, в котором Акаши простоял черт знает сколько времени, он вышел в свою комнату и открыл окно нараспашку, впуская морозный воздух. У Акаши совсем сбились внутренние часы, и он даже примерно не знал, который сейчас час. На улице было относительно светло, но небо полностью затянуло тучами, так что ориентироваться было сложно. Акаши хотел взять телефон в руки, но ему было лень.       А после того, как в его комнату вновь вернулся отец, Акаши узнал две интересующие его вещи: во-первых, он проспал больше суток и пропустил два школьных дня, а во-вторых, время обеденное. У отца был уставший и порядком заебанный вид, и Акаши невольно винил в таком его состоянии себя. Волк беспокойно ворочался во сне и часто дышал, Акаши чувствовал себя разбитым и ни в чем не заинтересованным. Откровенно говоря, он ничего не хотел: ни еды, ни выхода в свет, ни серьезного разговора с отцом. Пока волк спал, его иррациональных желаний Акаши не чувствовал.       Еду в себя пришлось банально затолкнуть, а на разговор с отцом обреченно согласиться. Правда, половина слов отца прошла мимо Акаши, он плохо помнил, о чем они говорили, но это явно было что-то важное. Из разговора с отцом в памяти всплывали слова о том, что все будет окей, что Акаши оправится, волк остынет, Куроко пойдет на хуй и все в таком духе.       Акаши действительно надо было прийти в себя, желательно до завтрашнего дня, потому что школа. Ее прогуливать больше нельзя.       Он все еще не понимал, что чувствует. Волк не хотел просыпаться и вновь начинать существовать в этом идиотском мире, и Акаши его прекрасно понимал.       Акаши долго не мог взять телефон в руки и не догонял, почему так боялся выходить в сеть. Пропущенные звонки и смс сразу же высветились на экране дисплея, и Акаши, поджав губы, просто вырубил телефон, убирая его в школьную сумку.       Мутное какое-то состояние, ему было неуютно, некуда себя деть и нечем заняться. Глаза постоянно слезились, руки тряслись, а в горле быстро пересыхало; волку снились кошмары про убийство; Акаши хватался за голову и пытался хоть на что-то отвлечься — на ту же домашнюю работу. Но он, конечно же, в душе не ебал, что задали, поэтому от нечего делать взял первый попавшийся учебник и начал читать его наперед. Шло тяжело — из-за волка и странной дрожи во всем теле было сложно сосредоточиться на словах и формулах (учебник оказался по физике), но Акаши пытался. Отец снова куда-то съебался, оставив его одного, и Акаши, ухватившись за единственную странную мысль в голове, встал из-за своего стола и вышел из комнаты.       На улице валил снег и дул ветер, но Акаши не удосужился даже накинуть на себя пальто — вышел в том, в чем был, в тонкой рубашке и трениках то есть. Холодно все равно не было.       — Молодой господин! — Акаши даже не обернулся на крик слуги, явно не поспевающей за ним. — Молодой господин, одумайтесь, какая погода на улице!       Он остановился, вперил взгляд в слугу, наспех укутавшуюся в шаль, и недовольно бросил:       — Возвращайся обратно. Простудишься.       Она встала как вкопанная и с каким-то странным взглядом посмотрела в глаза Акаши. Тот, чувствуя, как снег начал таять за шиворотом, двинулся дальше, в сторону семейного сада. Он уже ни черта не видел из-за пурги, шел чисто по наитию, минуя голые заснеженные кусты различных растений, и остановился напротив красиво украшенной в любое время года могилы матери. Хотел посмотреть ей в глаза, но не смог из-за того, с какой силой снег бил его по лицу.       — Мне кажется, я схожу с ума, — тихо произнес он, прикрывая глаза ледяными ладонями. — Я уже давно ни в чем не уверен и не понимаю, почему все это со мной происходит.       Волк неприятно заскулил и приподнял заспанную морду, неудовлетворенным взглядом оценивая обстановку вокруг. Начал осторожно просить Акаши вернуться в поместье, но тот лишь тяжело вздохнул, оттягивая мокрую из-за таявшего снега кожу лица ладонями, и опустился на колени возле могилы матери.       Завтра он снова станет Акаши Сейджуро, уверенно контролирующим все и вся, со знанием дела подходящим к абсолютно любой ситуации, умеющим поставить на место любого зазнавшегося. Но пока он лежит в снегу возле могилы родной матери и рискует заработать обморожение.       — Знала бы ты, как я устал от всего этого, — выдохнул он, чувствуя тепло, исходящее от снега. Волк начинал волноваться, отбросил свои иррациональные мысли и пытался достучаться до Акаши. — Хочу тебе обо всем рассказать, но не могу подобрать слов. Все просто катится в какой-то ад. Я начал что-то чувствовать, но это оказалось болезненным. Волк отделяется от меня, мы больше не ладим, из-за него я думаю об убийстве. Я начал себя жалеть. Я начинаю себя ненавидеть. Я не хочу всего этого. Но мне интересно знать, был бы я тем, кем сейчас являюсь, если бы ты была жива. Может, у нас с волком были бы нормальные отношения, может, я бы контролировал себя в десятки раз лучше, может, я бы не страдал всякой ерундой. Но тебя нет, — выдохнул он. Снег таял на лице, щекоча кожу; одежда становилась влажной и холодной, но Акаши не чувствовал холода. — И я вырос бесчувственной мразью. Хотя нет. Иногда я чувствую раздражение и желание перебить всех, кто у меня это чувство вызывает. Часто я чувствую злость. Бешенство. Реже — страх, еще реже — теплоту. И есть кое-что, что я чувствую постоянно, — ответственность за то, кто я такой. И ты обязательно бы поняла меня и поддержала. И, возможно, я бы почувствовал что-то положительное. Почему же тебя нет со мной?       Дальше все было странно: его подняли со снега, кое-как донесли в тепло, поили какими-то лекарствами и вечно измеряли температуру. Волку было плохо, а Акаши снова ничего не чувствовал, даже злость в самом сердце вдруг обледенела; льдом покрылось само сердце, и было такое чувство, будто оно совсем не бьется. До легких тоже дошло: они покрылись ледяной коркой, и Акаши мог дышать лишь через раз, постоянно задыхаясь и кашляя. Он плохо соображал, где находился, еще и запахи совершенно не ощущал, поэтому не мог сказать, кто вечно стоял у него над душой и поил какой-то водой.       Только после дошло, что он почти схлопотал обморожение и отек легких. Отец крыл его трехэтажным матом, орал на слуг и был жутко злым, но при этом не оставлял его ни на минуту: пытался достучаться до волка, который вел себя подозрительно тихо. Акаши было удивительно все равно.       Ровно до того момента, пока он наконец не заявился в школу.       Акаши вел себя в школе как всегда: отвечал на уроках, был приветлив и максимально вежлив со всеми учителями и одноклассниками. Но корка льда на злости неумолимо шла трещинами.       На тренировке Акаши был в меру строгим и очень сдержанным, но при взгляде на Кисе у него начинал дергаться левый глаз. А когда он увидел Аомине, который вел себя так спокойно, будто ничего серьезного не произошло, то колючая злость запылала с новой силой, растопив лед, а волк обнажил клыкастую пасть.       Но Акаши Сейджуро не был бы собой, если бы в тот момент не сдержался. У них с волком все было продумано, он же не просто так провалялся три учебных дня подряд дома.       Куроко не попадался ему на глаза, да и Акаши даже не искал встречи с ним и не принюхивался.       Через два дня, когда все сложилось очень удачно, как планировал Акаши, он остался в пустынном спортивном зале один на один с Аомине, который пока не подозревал, чем для него обернется обычный разговор.       — Знаешь, Дайки, — начал Акаши, чувствуя, как с каждой секундой злость в его груди начинала колоться все сильнее и сильнее, — в детстве нас всех учили не брать чужое. Но тебя этим знанием обделили.       Аомине стоял, пригвожденный к полу, и почему-то не смотрел в глаза.       — Даже если чужое само идет к тебе в руки по своей глупости, нужно уметь говорить себе и чужому «нет». Даже если очень сильно не хочется.       Акаши чувствовал, что начинает закипать. Трансформация уже началась: глаза горели золотым, а когти на руках постепенно удлинялись.       — Но, раз твои родители сделали такое досадное упущение в твоем воспитании, — он жутко улыбался, и Аомине открылся прекрасный вид на отросшие клыки, — то я сам тебе все объясню.       Аомине даже не успел отреагировать — настолько был неожиданным и резким первый удар. Акаши бил в живот со всей силы, сразу же входя когтистой ладонью под кожу. Волк громко рычал и скалился; Акаши видел ужас в глазах Аомине, который понимал, что он не имеет права отбиваться.       Аомине быстро свалился с ног, сразу после третьего удара, а Акаши, усевшись сверху, избивал его со вкусом, смотря в наливающиеся кровью светящиеся глаза и слушая болезненные хрипы. Но волку не хватало, и Акаши тоже.       Акаши с небольшим усилием раздробил чужую грудную клетку, полностью переломав ребра, уже на этом действии ощущая слабое сопротивление. Жить Аомине хотелось.       — Чем же ты думал, когда совсем недавно лобызался с ним, Дайки? — шипел он ему в лицо, пробираясь рукой к сердцу, при этом полностью пробивая левое легкое. Он сжал бешено молотящий орган в когтистой ладони, наблюдая за тем, как Аомине рычит, задыхается и кашляет кровью. Он пытался отпихнуть руку Акаши, но тот лишь сильнее сжимал горячее сердце. Волк вошел в экстаз: ему доставляло огромное удовольствие то, как больно было Аомине, а Акаши лишь безумно улыбался.       Но все еще прекрасно себя контролировал.       Аомине жутко хотелось убить: вырвать бьющееся сердце, расплескивая кровь везде и повсюду, а потом аккуратно запаковать его в красивую коробочку и подбросить Куроко под дверь, чтобы тот сошел с ума от ужаса. Но. Нельзя.       Поэтому Акаши, чувствуя, как судорожно извивалось под ним чужое тело, второй когтистой рукой обхватил горло Аомине. Тот не знал, куда деваться: когти пронзали шею, а сердце находилось в прямом смысле в крепких тисках. Акаши начал душить Аомине, с огромным интересом рассматривая его скривившееся в ужасной гримасе лицо. Ярость разливалась по Акаши, подпитывая волка, а чужое сопротивление, хоть и слабое, подливало масла в огонь.       Аомине бледнел, задыхаясь, а потом начал синеть, и на его смуглой коже цианозный цвет смотрелся очень комично, как показалось Акаши. И в тот момент он понял, что пора прекращать.       Акаши отпустил чужую шею, на которой сразу же увидел гематому, опутывающую ее обручем, а вторую руку вытащил из месива из обломанных костей и кровавой плоти с отвратительным хлюпающим звуком. В ладони будто все еще билось чужое горячее гнилое сердце.       Волка отпустило: ярость и злость испарились, оставляя вместо себя легкую удовлетворенность. Аомине лежал, не двигаясь, но все еще прекрасно воспринимал информацию.       — Надеюсь, что урок ты усвоил, — спокойно сказал Акаши, наблюдая за тем, как лужа крови под Аомине становится все больше и больше. — Но на твоем примере также должны учиться и другие провинившиеся, — он хмыкнул, слушая приближающиеся к спортивному залу шаги и улавливая знакомые запахи. Аомине дернулся, но больше ничего сделать не мог, а Акаши улыбался, глядя на него и слыша топот нескольких пар ног.       «О боже», — произнес Кисе, и Акаши точно знал, что вся эта ситуация произвела на него неизгладимое впечатление. Кисе подбежал к Аомине и опустился перед ним на корточки, но сразу отшатнулся, скорее всего, потому, что запах крови мгновенно забил ему нос. Куроко все еще стоял у открытой железной двери в спортивный зал, и Акаши обернулся на него, ловя чужой взволнованный взгляд. Куроко смотрел на Аомине, потом на Акаши, на Кисе и почему-то пятился обратно, а потом и вовсе сбежал из зала. Акаши довольно ухмыльнулся, волк расслабленно лег рядом с сердцем и начал погружаться в легкую дремоту.       Акаши обернулся к Кисе, у которого слегка подрагивали руки.       — Ты достаточно умный мальчик, чтобы не трепаться об этом, верно, Рёта? — Акаши улыбнулся, видя, с каким страхом на него посмотрел Кисе. — И уж точно знаешь, что говорить, если тебя об этом спросят. Не так ли?       Кисе активно закивал головой, тогда Акаши аккуратно наклонился, снимая свои кроссовки, оставаясь в одних носках, и пошел к раздевалкам вместе с кроссовками в руках. В раздевалке он отмыл себя от крови, сложил грязную одежду в отдельный пакет, переоделся, привел себя в порядок и позвонил водителю, чтобы тот забрал его.       Акаши чувствовал себя прекрасно. Волк удовлетворенно сопел рядом с сердцем, не давя и не доставляя дискомфорта.       Аомине будет долго восстанавливаться, Кисе возьмет произошедшее на заметку, а Куроко будет долго винить себя во всей этой ситуации. Единственное, о чем Акаши жалел, так это о том, что он не успел прочувствовать эмоции, которые в тот момент начал испытывать Куроко. Но Акаши точно знал, что сделал Куроко очень больно.       И он бы хотел увидеть, как Куроко страдает. Поэтому Акаши после звонка водителю пошел искать Куроко по школе, уроки в которой уже давно закончились.       Искать пришлось, конечно, недолго — по запаху Акаши легко определил, на каком этаже и в каком кабинете Куроко пытался отойти от увиденного.       — Я думал, что ты захочешь посмотреть на последствия своих ошибок чуть дольше, — тихо сказал Акаши, входя в нужный кабинет. Куроко, сидевший на полу под окном, крупно вздрогнул и закрыл лицо ладонями. — Но ты сбежал. Ведь ты просто наглый трус, неспособный нормально ответить за то, что ты натворил. Это из-за тебя Дайки теперь будет неделю лежать дома и восстанавливаться, а это очень много для оборотней его уровня, — он говорил и подходил все ближе и ближе, наблюдая за тем, как Куроко спиной пытается вжаться в стенку и по возможности слиться с ней. — Ты виноват в том, что Рёта теперь будет ходить с задумчивым видом и по максимуму избегать общения со всеми людьми, его окружающими. А теперь скажи, мой дорогой Тецуя, — Акаши присел перед Куроко на корточки, — что же ты думаешь по этому поводу?       Куроко отодрал ладони от бледного с красными глазами лица и, сведя брови к переносице, без капли страха посмотрел Акаши в глаза.       — Ты монстр, — тихо сказал он нисколько не дрогнувшим голосом, а Акаши лишь растянул губы в полубезумной улыбке.       — Но если я монстр, кто тогда ты? Ты ведь хуже меня в десятки раз.       — Неправда, — шепнул он, все еще смотря ему в глаза. — Я никого не избивал до смерти.       — Избил, — безапелляционно заявил Акаши таким тоном, что Куроко снова вздрогнул. — Меня избил. До смерти. Сломал ребра, пробил легкие, выдрал сердце. Подумай об этом.       Он встал, глядя на Куроко свысока, и спокойно с сумкой на плече покинул школу, думая о том, что это по-своему жутко — хотеть увидеть гримасу боли на лице, на котором раньше хотел видеть только улыбку.       На следующий день его ожидаемо вызвал к себе в кабинет директор. На диване уже сидел бледный как смерть Куроко, который даже не посмотрел на Акаши, когда тот вошел. Директор тяжело вздохнул, оглядывая их обоих, и попросил Акаши сесть на стул.       — Вы оба знаете, что романтические отношения между студентами в школе строго запрещены, — спокойно произнес директор, наблюдая за выражением лица Акаши. — Я прекрасно осведомлен о том, что вы истинные, но, раз это никак не сказывалось на вашем поведении и успеваемости, не придавал этому значения. Но вчера это перешло все границы, — он выдохнул, а Акаши вдруг опустил голову, волк же чуть поджал уши. — Акаши-кун, ты избил одного из студентов, который подает большие надежды в спорте, и теперь Аомине-кун пролежит в больнице минимум неделю. — Акаши кое-как удержался от того, чтобы не ухмыльнуться, когда Куроко судорожно задержал дыхание на этих словах. — Скажи, будь добр, зачем ты его избил?       — Вы же знаете.       — Я хочу услышать это от тебя.       — Я избил его, потому что он вывел меня из себя своим поведением. Дайки позарился на моего истинного, — он пожал плечами, слушая напряженное дыхание Куроко и выдерживая тяжелый взгляд директора.       — А нельзя было решить конфликт по-мирному? — директор скептически приподнял бровь. Акаши покачал головой:       — Нет. Дайки бы не понял.       Директор снова тяжело вздохнул, прикрывая глаза, и взял в ладонь ручку, начиная ее крутить между пальцами. О чем-то задумался.       Но Акаши совершенно ни о чем не волновался.       — Мне бы исключить тебя. Вас обоих, — начал директор, и Куроко задержал дыхание. — Но вы оба прекрасно учитесь и вытягиваете школу, прославляя ее, благодаря вам в том году сюда поступило много талантливых студентов, а в этом поступит еще больше. А после вашего выпуска так вообще. Я делаю вам обоим первое и последнее предупреждение, — пригрозил он, и Акаши благодарно ему улыбнулся. Куроко никак не отреагировал. — Об этом инциденте распространяться не надо, я постараюсь его замять. Свободны.       Они вышли из кабинета директора под заинтересованные взгляды учеников и больше не пересекались.       И только потом до Акаши дошло — он совсем не чувствовал эмоций Куроко. Словно волк поставил барьер, чтобы не мучаться самому. И оно было к лучшему.       Про странное избиение в спортивном зале ходили лишь слухи, ученики могли только строить гипотезы и гадать, что на самом деле произошло в тот вечер, кого побили до смерти и кто, но они вряд ли узнают правду. Аомине ни за что в жизни не расколется, как и Кисе, а Куроко наверняка сильно глодала вина за произошедшее.       Акаши ходил весь такой веселый, в приподнятом настроении и с довольным волком под сердцем, в то время как Куроко вообще себе места найти не мог.       На следующий день после уроков, когда Акаши выходил из класса последним, путь ему преградил Куроко, со странным выражением лица поглядывая на Акаши.       — Акаши-кун, я хотел с тобой поговорить. Можно? — голос звучал слегка неуверенно, и волк поджал хвост, наблюдая за Куроко. Акаши хмыкнул.       — Я тороплюсь, — безэмоционально сказал он и уже хотел пройти мимо Куроко за дверь, но тот закрыл ее за своей спиной. Акаши приподнял бровь и уперся тяжелым взглядом в Куроко. — Мне повторить?       — Не нужно, — он вздохнул. — Акаши-кун, я хотел извиниться перед тобой. За все, — и поклонился, учтиво так. Акаши сжал зубы, волк фыркнул.       Он издевается над ним?       Акаши сверлил взглядом его макушку, прислушиваясь к волку. Тот переминался с лапы на лапу, ему было некомфортно в обществе Куроко, он хотел побыстрее оказаться подальше от него. Акаши его желания разделял.       — Я не принимаю твои извинения и никогда не смогу их принять. Ты должен это понять, — Акаши даже не заметил, как начал чеканить слова. Куроко все еще стоял в учтивом поклоне. — Между нами все кончено, Куроко, и проще будет никогда и не вспоминать о том, что мы с тобой истинные, — он специально назвал его по фамилии, выставляя напоказ пропасть, образовавшуюся между ними.       — Я могу попытаться все вернуть?       Акаши вздрогнул, волк выдохнул и дернул ухом.       Точно издевается.       — А что ты собираешься возвращать? Сплошные недосказанности и тьму недопонимания? Мне это не нужно.       Действительно не нужно. Акаши натерпелся боли наперед, еще одной порции ему было не надо. Волк с ним был солидарен.       — Наше общение, — почему-то настаивал Куроко и распрямился. Видимо, чужой взгляд все-таки начал буравить дыру в его голове. А вот Акаши начинал заметно раздражаться.       — Наше общение полностью состояло из твоих зашифрованных намеков и душевных терзаний. Я ненавижу дешифрирование, Куроко. И я говорил, что ты теперь можешь делать что хочешь. Меня твоя жизнь больше не касается. Дай мне пройти.       Куроко ничего не оставалось, как пропустить его. Но на этом разговоре ничего не закончилось.       Куроко активизировался. Он начал караулить Акаши возле школы, после уроков, во время перерыва, перед тренировками и пытался завести разговор. Подбрасывал самые ненавязчивые темы, которые можно было очень легко развить, и если первое время у Акаши эту пародию на общение получалось избегать, то потом у него постепенно начинали сдавать нервы. В первую очередь из-за волка. Он сначала воротил нос от Куроко и всеми возможными методами пытался уговорить Акаши как можно быстрее покинуть его общество, а потом вдруг сменил гнев на милость. По волку было понятно, что он все еще зол на Куроко, на то, как тот с ним обошелся, но ему доставлял удовольствие сам факт того, что Куроко пытался исправиться.       Диссонанс в собственной душе раздражал Акаши, и он стал игнорировать и то, как волк вновь начал с долей заботы поглядывать на Куроко, и то, что ему самому нравилась эта странная чужая навязчивость, которая таковой не была.       У Акаши шла кругом голова от всего, что происходило. Волк снова стал вести себя непонятно — он хотел одновременно сделать Куроко больно и сделать Куроко приятно. Волк сам не мог определиться со своими противоречивыми желаниями, жутко напрягая этим Акаши.       Акаши знал, что если человек предал один раз, то предаст и второй. Волк тоже знал эту простую истину, поэтому разрывался, потому что ни оттолкнуть, ни принять Куроко окончательно не мог.       Акаши стал плохо спать и слишком много думать, из-за постоянных переживаний и конфликтов с самим собой ему снились кошмары. Разговаривать с отцом или с друзьями, которые обязательно бы помогли, не хотелось. Он снова начал загоняться, не зная, сможет ли потом распутать клубок противоречий, которых с каждым днем становилось все больше.       Но он не был бы собой, если бы показывал свои чувства и эмоции всем кому ни попадя.       Почему Акаши был слегка раздражен — скорее всего, просто не выспался. Почему Акаши пропускал слова мимо ушей — причина та же. Почему Акаши злился — ответ все знали.       Но Куроко понимал и видел намного лучше, чем остальные школьники. Здесь Акаши прокололся.       После уроков, когда Акаши слишком долго копошился с учебниками, пытаясь сложить их в сумку — руки у него слегка тряслись из-за часа сна, — он даже не обратил внимание на то, что все его одноклассники уже ушли, зато зашел Куроко, плотно закрыв дверь в кабинет.       — Ты совсем никакой, Акаши-кун, — тихо начал Куроко, становясь рядом с его партой, не давая тому встать. Волк подскочил в груди от ощущения того, что его загнали в ловушку. — Плохо спишь?       — Куроко...       — Я знаю, что ты почти не спишь. — Что-то было не так, Куроко казался странным, хотя он совсем не изменился с последней их встречи, вчера после обеденного перерыва. Акаши не понимал, что происходит.       Акаши словно в режиме слоу-мо наблюдал за тем, как Куроко опускает свою ладонь на парту рядом с его ладонью. Но волк не позволил даже легкого прикосновения, и Акаши убрал руку со стола, будто гладкая поверхность обожгла его — резко, неожиданно. Куроко приподнял одну бровь, Акаши выдохнул, слушая возмущения волка в груди.       — Я же говорил тебе, — он посмотрел ему в глаза, и тот моргнул, — о том, что волк больше не позволит прикасаться к тебе. У тебя провалы в памяти?       Он приподнялся на стуле, давая понять Куроко, что лучше бы пропустить его, иначе пиздец. Куроко пожал плечами и отошел, Акаши встал, забирая свою сумку и отходя на приличное расстояние от Куроко. Волк в груди орал что-то похожее на «беги, идиот!», но Акаши лишь обернулся и посмотрел на Куроко с долей скепсиса.       — Я, конечно, поздравляю тебя с твоей наблюдательностью, но лучше держи свои мысли при себе. Меня они, по крайней мере, не интересуют.       И спокойно вышел из кабинета, прикрывая дверь и только в коридоре переходя на быстрый шаг.       Раздражает.       Волк бесился, Акаши тоже. Он срывался на своей команде на тренировках, заставляя их выполнять чуть ли не тройную норму нагрузок, совершенно игнорируя то, каким взглядом на него смотрел тренер.       Куроко больше не делал попыток физического сближения, но теперь стал много писать Акаши в интернете. Это раздражало не так сильно, как общение в реальности, поэтому волк бесился чуть меньше, чем обычно.       Полнолуние прошло пиздецки странно — у Акаши всю ночь светились глаза и лезли клыки, но никакой агрессии не было. Он смотрел на луну, не в силах заснуть, и перебирал идиотские ситуации в своей голове, например, насколько бы тупо было сейчас заявиться к Куроко и просто смотреть за ним спящим в окно, и похуй было, что оно находилось на пятьдесят четвертом этаже.       А потом стало еще хуже. В том смысле, что не лезло ни в какие ворота.       Акаши часто писали симпатичные девушки и парни с целью познакомиться, и обычно он их игнорировал еще до того, как начал встречаться с Куроко. Но когда в ответ на его новый пост в инстаграм, который он так и не сделал приватным, написала какая-то девушка, он почему-то решил ее не игнорировать.       «Удивительный цвет глаз. Это линзы?»       Ничего особенного, но Акаши заинтересовался. Диалог продолжился, постепенно переходя из директа инстаграма на фейсбук.       Девушка потрясла Акаши своей красотой, и он искренне надеялся, что без фильтров она такая же красивая. Наверное, на ее лице была тонна косметики, но это волновало Акаши в последнюю очередь.       У нее было самое обычное имя — Джун, — она была из самой обычной семьи и жила в префектуре Хоккайдо, рассказывала о том, насколько у них сейчас холодно, в отличие от того же Киото. И Акаши с удовольствием продолжал ей писать, искренне надеясь, что это никакой не пранк. Волка же общение человека с миловидной девушкой мало волновало, он был больше в своих мыслях, чем в реальности.       И волку очень понравилось, как отреагировал Куроко, чисто случайно бросивший взгляд на дисплей акашиного телефона, на котором высветилось сообщение, состоявшее из пожеланий хорошего дня и парочки красных сердечек. Куроко сразу сузил глаза и поджал губы, и, хоть эмоции он контролировал прекрасно, а у волка все еще стоял на них барьер, от него все равно повеяло практически неощутимой злостью. Но он только улыбнулся, ничего не сказав.       А волк был в восторге.       ***       Приближалась дата дня рождения Куроко, и Акаши понимал, что не сможет оставить такой день без внимания. Да и Кисе за неделю до этой даты активизировался.       «Курокоччи составил список людей, которых хочет пригласить на празднование. Ты первый в нем».       Акаши хмыкнул, а волку словно почесали его ЧСВ.       «И там нет Аоминеччи».       Акаши готов был поклясться, что волк лыбился.       «Ты придешь? В основном будут люди, которых ты увидишь впервые. Но они все замечательные».       «Приду, куда денусь?»       Акаши даже знал, какой подарок приготовить. И очень бы хотел увидеть реакцию Куроко на него, но тот, скорее всего, полезет обниматься, поэтому лучше всего попросить о помощи Кисе.       «Мне нужна помощь с подарком. Кто-то вроде курьера».       «Закажи? Курьеров сейчас пруд пруди».       «Нет, Рёта, нужен именно ты. Такой подарок должен дарить только близкий человек».       «Я весь во внимании».       Акаши все объяснил Кисе, и тот остался доволен. А еще попросил его заснять реакцию Куроко и был полностью уверен в том, что сюрприз удастся.       За две недели Акаши сильно сблизился с Джун, получал от нее необработанные фото и понимал, что в жизни она такая же красивая, как и в инстаграме. Желание встретиться с ней на весенних каникулах перед распределением в третий класс росло все сильнее, учитывая то, что она обещала приехать к своим друзьям в Киото и остаться в нем на какое-то время.       А волку было все равно.       ***       Идея подарить Куроко на день рождения крошечного белого котенка пришла к Акаши не так давно — лишь тогда, когда тот обмолвился, что любит кошек больше, чем собак. И он бы подарил его сам, а не посылал бы Кисе с камерой в одной руке и пушистым белоснежным комочком в другой, если бы Куроко не предал его.       Акаши не замечал, как растягивал губы в улыбке, наблюдая за тем, как сонный Куроко, не совсем соображая, что происходит, принимал из рук Кисе котенка. А когда сообразил, расплакался.       Это было жутко мило. Волк фыркал, Акаши ухмылялся.       День рождения Куроко пришелся на будний день, но из-за такой мелочи он не расстроился. За весь день в школе, кстати, они так и не пересеклись.       Куроко снял нормальных размеров квартиру недалеко от центра города. Акаши пришел, как ему показалось, последним, и все гости на тот момент были уже поддатыми.       Было шумно, Акаши не особо хотел пить, но, чтобы хоть как-то влиться в веселую компанию людей, которых видел только на фото, выпил пару рюмок дикого пойла с разбавленной аконитовой настойкой.       Как Акаши понял из разговоров, многие ребята приехали из Токио, а еще они были танцорами. Девушка с ярко накрашенными глазами, которая танцевала для улюлюкающих парней очень даже хороший стриптиз, лишь доказывала это. Куроко умолял ее не раздеваться, а та полезла к нему, и Акаши казалось, будто еще чуть-чуть, и они обязательно поцелуются.       У Акаши неприятно кольнуло в груди — похоже на ревность, — а Куроко поймал его тяжелый и пронизывающий насквозь взгляд. Он рассмеялся и, поднявшись с дивана, сменил трек, тоже начиная танцевать, а Акаши не мог понять, что на него нашло.       Судя по всему, никто не знал, что Акаши с Куроко поссорились и что Акаши уже давно игнорировал Куроко, поэтому все ребята относились к Акаши как к родному, а подруга Куроко, танцевавшая стриптиз, просто решила постебать Акаши. Ну, у нее получилось.       Акаши пил не много, в отличие от остальных ребят и тем более в отличие от Куроко. Акаши не мог опустить свою взлетевшую в удивлении бровь, когда видел, как Куроко пьет водку из горла. Просто пиздец.       Но в этом что-то настораживало.       Куроко стало плохо — он не просто перепил, у него разболелось сердце; один из его друзей сказал Акаши, что Куроко, вообще-то, нельзя пить. И Акаши начал беспокоиться.       Он отвел его в небольшую спальню, обещая его друзьям, что в случае если Куроко станет совсем хуево, он им скажет. В спальне было темно, свет фонарей с улицы попадал в окна лишь частично, Акаши хотел щелкнуть выключателем, но Куроко попросил его оставить все, как было.       Он даже не потрудился лечь на кровать — устроился на жестком ковролине, сворачиваясь калачиком и прижимая к груди ладонь. Акаши, с волнением в глазах глядя на него, взял с кровати одеяло и устроился рядом.       Они молчали. Куроко шумно, с хрипами, дышал; его сердце билось пиздецки быстро и неритмично.       — И как скоро ты хотел мне рассказать о проблемах с сердцем, Тецуя? — тихо спросил Акаши, на что Куроко едва слышно хмыкнул.       — Снова зовешь меня по имени. — Акаши видел, как Куроко скривил губы из-за боли. — Я не планировал тебе говорить.       — Почему?       — Потому что, — он выдохнул, закрывая блестящие глаза, — об этом знает очень мало людей.       — А мне твой друг рассказал, который в черной футболке с надписью.       — А, — Куроко открыл глаза, смотря куда-то мимо Акаши в темноту, — он меня однажды реанимировал. Поэтому знает.       Акаши неприятно вздрогнул, волк навострил уши. Это было серьезно.       — Не расскажешь подробнее? — попросил Акаши поникшим голосом. Куроко открыл рот, чтобы что-то сказать, но дверь в комнату слегка приоткрылась, впуская немного света, и тот самый друг спросил:       — Все нормально?       — Пока что да, — ответил Акаши, смотря на нахмурившегося Куроко.       — Если что, кричи. Мы убавили музыку.       Акаши угукнул, и парень закрыл дверь, а комната вновь погрузилась во мрак. Акаши выдохнул:       — Ну так?       — А разве не ты говорил, что тебе все равно на меня?       Ну, да, было такое, и не раз. Но теперь Акаши понимал, что ни черта ему было не все равно.       — Я пытался себе это внушить. Мне не все равно.       — Вот оно как, — Куроко ухмыльнулся, сильнее поджимая коленки к груди. Видимо, ему было очень больно.       — Это не та боль, которая при инфаркте? — спросил Акаши, наблюдая за выражением лица Куроко. Он вздохнул, убирая ладонь от сердца и просто скрещивая руки на груди.       — Нет, эта сейчас пройдет. А инфаркт у меня был совсем недавно.       Акаши чуть не подпрыгнул на месте.       — В тот день, когда ты пришел.       Приехали, блядь.       — Мне весь день было плохо. Отчасти из-за того, что я чувствовал себя виноватым. Перед тобой. За измену, — голос у Куроко задрожал, как у человека, который вот-вот расплачется. — Ты ушел, а я закинулся нитроглицерином и вызвал скорую. Иначе бы помер дома, потому что потом началась страшная боль, — он хмыкнул. — Лучше бы помер. Меня реанимировали, и все снова стало круто. Но у меня слишком сильное чувство вины перед тобой. Акаши-кун, — Куроко посмотрел ему в глаза, и тот увидел, что он плакал, — что я могу сделать, чтобы ты меня простил?       Акаши молчал, даже не зная, что сказать.       — Что мне надо сделать... чтобы у нас снова были нормальные отношения? Я не буду творить хуйню, не буду тебя заебывать, просто... мне иногда кажется, что я действительно тебя люблю.*       Акаши открыл рот, а волк вдруг застыл на месте, даже не дыша. В груди кольнуло, странное ощущение начало разливаться по телу, и Акаши сменил позу, переворачиваясь со спины на бок, лицом к Куроко.       — Я не знаю, Тецуя, честно... — он замолчал, наблюдая за тем, как текут слезы из чужих глаз. В груди впервые за долгое время кольнуло волнением за истинную пару. — Проси прощения не у меня, а у него.       Куроко шмыгнул носом и судорожно выдохнул. Акаши кусал себя за губу, ощущая, как переминается с лапы на лапу волк в груди.       — Он вот здесь, да? — Куроко вытянул вперед правую руку, указывая ладонью на грудину, но не прикасаясь к нему. Акаши едва заметно кивнул. Волк, слегка склонив голову, наблюдал за тем, как боится Куроко прикоснуться к нему, и лег, положив морду на тяжелые лапы, позволяя.       Куроко придвинулся ближе, дотрагиваясь рукой до того места, где у Акаши билось сердце, и тот выдохнул, прикрывая глаза. Акаши почему-то знал, что ладонь у Куроко была ледяная и влажная, но от нее исходило тепло, распространявшееся по всему телу. Волк прикрыл глаза, вновь начиная чувствовать все эмоции своей истинной пары. И тогда Акаши не сдержался — притянул Куроко еще ближе, обнимая и утыкаясь носом в его макушку. Куроко, сбиваясь, шептал ему в шею извинения, обещания исправиться, что-то про то, что на самом деле не хотел ему изменять, а хотел убедиться, что к Аомине он больше ничего не чувствовал. Акаши не слушал, слушал только волк. Но ему не хватало обычных слов, он хотел действий.       Акаши пришлось снова отпустить Куроко, потому что волку нужно было все обдумать. Дальнейшее решение зависело только от него.       Потом зашел тот самый друг Куроко, отправляя Акаши обратно ко всем, а сам оставаясь с ним разговаривать. Акаши все не мог прийти в себя от неожиданного и искреннего признания Куроко в любви, понимая, что просто так, с бухты-барахты, тот бы ничего не сказал.       А на кухне встретился с Ханамией. Тот белозубо и вполне дружелюбно улыбнулся.       — Какие люди, — сказал с едва заметной иронией. Волк будто поморщился.       — И тебе привет, — Акаши сел за один стол с ним и достал из кармана джинсов телефон. Увидел, что ему написала Джун, но решил не читать.       — Как там Куроко? — поинтересовался Ханамия, поднося ко рту кружку с чаем. Перед ним лежал телефон дисплеем вниз, а сам он, как заметил Акаши, был одет хоть и достаточно просто, если смотреть взглядом обычного, ничего не понимающего в моде человека, но очень даже дорого. Богатый мудак, видимо.       — Живой, приходит в себя, — нехотя ответил Акаши, наблюдая, как Ханамия делает пару глотков, по всей видимости, уже остывшего чая и едва заметно улыбается. — Ты уж наверняка знаешь о его проблеме.       — Уж я-то знаю, — Ханамия приподнял густые брови, внимательно глядя на Акаши — тот поджал губы. Незнание его бесило.       — Как давно у него это? — ничего не оставалось, кроме как расспросить Ханамию. Акаши очень хотел знать.       — С детства. Предрасположенность к инфаркту — это вообще очень серьезный диагноз. У него давно уже не было приступов, родители даже думали, что с возрастом у него все наладилось. А, как видишь, нет, — он пожал плечами, уставившись в кружку. — Достаточно небольшой встряски, и он снова будет ходить по лезвию. Поэтому осторожнее.       — Почему он пьет, если ему нельзя?       — А кому можно? — Ханамия был на редкость дружелюбен. — Я воспринимаю эти его заскоки как попытку самоубийства. Курить ему тоже нельзя. Но иногда он курит. И, думаю, ему доставляет удовольствие тот факт, что он может умереть после любой затяжки и любого глотка пива.       Значит, прошлым летом, когда Куроко курил и набухался, он пытался покончить с собой. Волк вздрогнул от этой мысли, а у Акаши мурашки по коже побежали.       Ебнешься с ним.       — Куроко не самый простой для восприятия мальчик, — произнес Ханамия, и Акаши поднял на него глаза. — Не надо на него давить. И не подумай, я говорю это лишь потому, что Куроко был первым человеком, на которого мне до сих пор не похуй.       А, ну теперь понятно, почему Куроко к нему так хорошо относился. Да и сейчас мало что изменилось.       — Да выключите уже ебаного Выходного! — прокричал Куроко из зала, и трек сразу сменили на нечто более приземленное. — Отец, блядь, добро пожаловать, отец!**       Акаши хлопнул себя по лбу, Ханамия ухмыльнулся, допивая чай за пару глотков, а после поднялся со стула, кинув на Акаши непонятный взгляд, и вышел к остальным ребятам.       Отлично, Куроко слушает какой-то пиздец, пытается себя убить, чувствует вину и танцует, словно обдолбанный.       И че теперь делать?