Смерть по имени Джо

      Алкоголь не поможет вам справиться с вашими проблемами, но того же не сделает и молоко. Что-то подобное когда-то сказал Гомер Симпсон, и я был чертовски солидарен с ним. Если бы я все еще был жив, то давно умер бы от цирроза печени, или рака легких. В тот вечер я пил и курил. Дома у меня лежала бутылка виски. Много бутылок виски. Я сидел в старом кресле напротив окна с полузакрытыми жалюзи, полосатая тень которых падала мне на лицо, отчего-то отчаянно напоминая прутья решетки. В тот вечер у меня вновь ничего не вышло, и я опять вернулся домой. Было уже глубоко за полночь, но мне все равно. Я бы не смог уснуть, даже если б имел возможность спать. Наверное, точно так же не мог уснуть и Понтий Пилат в ночь перед распятием Иисуса.       Этим утром, а если быть точнее, в разгар рабочего дня мне попалась весьма интересная клиентка. Подобного случая мне еще наблюдать не приходилось. Многие относились к смерти либо как к чему-то запретному, иной раз боясь даже произнести это слово, либо не допускали, что она может прийти к ним, или к их близким. И даже когда ЖНЕЦ уже стучится в вашу дверь, вы до последнего не допускаете мысль о том, что вы уже мертвы. «Нет, почему я? Этого не может быть!» И тогда обычно даже самый законченный атеист начинает усердно молиться. Многие смеются, услышав про случай, в котором старик умер, когда его завалило кипой порнографических журналов, или когда пьяный жених на собственной свадьбе показывал фокусы с бензопилой и отрезал себе голову. Они не допускают того, что подобное может случится и с ними.       Технически, смерть поджидала повсюду — за каждым углом. В каждом шаге, каждом движении, каждом вздохе. Никто никогда не догадается о том, что он сейчас споткнется из-за развязанного шнурка, перебегая дорогу в неположенном месте. «Внимание! Смерть наступит через десять! Девять!»       Раздувшаяся раковая опухоль в груди, метастазы от которой пошли в мозг, парализовав почти все тело.       Машина, внезапно выскочившая из-за поворота на непозволительно высокой скорости.       «Восемь! Семь!»       Сердечная мышца, миокард, не справится со своей работой и внезапно даст осечку.       Горошина, которая по несчастной случайности пошла «не в то горло».       «Шесть! Пять!»       Воздух в вене, который ввели тебе твои злые внуки, желая поскорее получить наследство.       Ревнивый супруг, толкнувший тебя, будучи пьяным в стельку.       «Четыре! Три!»       Может случится абсолютно что угодно.       Обрыв троса лифта.       Шаг с крыши.       «Две! Одна!»       «Смерть наступила! Отделение души!»       И в тот момент становится не важно абсолютно все — ты умер, и все. И ничего уже не изменишь. И за тобой уже выехали. Но в смерти нет ничего страшного. Это естественный процесс, и тело каждого смертного существа рано, или поздно будет кормить червей в земле, или покоиться в виде пепла на донышке погребальной урны. Людям стоит относиться к этому проще. Буддисты говорят, что осознания начала и конца говорит о замкнутости ума, не способного постигнуть бесконечность. Буддисты верят, что нет начала и конца, что все вокруг нас вечно, оно лишь претерпевает метаморфозы.       Я никогда не был особо религиозен. Я не подтверждал существование Бога, но и не отрицал его. Грубо говоря, мне было насрать. Точно так же, как и сейчас, не смотря на то, что на наглядном примере убедился в существовании Рая и Ада, Бога и Дьявола. Все это было сугубо субъективно. Для нас они были высшими существами, а друг для друга — просто коллегами. И быть может, у них тоже есть свои боги?       В то утро я старался не пересекаться с Томом, и у меня это неплохо получалось. Я все еще немного злился на него и на себя, но больше всего меня угнетало то, что мне придется просить у него прощения за свой вчерашний срыв. Настроение было паршивое, равно, как и погода. Туман. Все тот же чертов туман изо дня в день. Достав ключи из кармана, я отрыл дверь машины, как вдруг меня окликнули. Я повернулся и увидел двух ЖНЕЦов. Мысленно молясь, чтобы никто из них не оказался Томом, я пытался разглядеть их номера, но сделать это у меня вышло только когда они подошли достаточно близко. Это были Эш и Эллис. Мои коллеги по региону. Забавно, что даже их имена начинались с одной буквы. Не смотря на то, что работали мы на одном участке, я не так уж часто общался с ними.       — Мы слышали, что у тебя проблемы с начальством, — сказала Эллис, облокотившись на капот машины.       Узнать в ней женщину можно было разве что по голосу. Ну или по строению тазовых костей, которые к сожалению, или к счастью, были скрыты брюками и пальто. Для всех ЖНЕЦов форма была одинаковая. Я усмехнулся про себя, представив себе фразу: «Разденься и покажи мне свои тазовые кости». Разпредставить я это уже не смог, и костяной таз завис перед моими глазами. И все было бы в порядке, если бы этот таз условно не принадлежал Эллис. Это начинало раздражать.       — Пытаюсь разобраться с одной потерянной душой, — ответил я, прикрыв водительскую дверь. — И если не разберусь за оставшиеся три дня — меня уволят. Уволят прямиком в Ад.       — Об этом мы слышали, — ответил Эш, сложив руки на груди.       — От кого? — осведомился я, ведь ЖНЕЦы крайне редко лезут в дела друг друга.       — Том рассказал, — ответил Эш.       Ну естественно, этого стоило ожидать. Я вздохнул.       — Мы только хотели сказать, что если тебе нужна будет помощь — обращайся, — сказала Эллис. — Мы сможем тебя подменить в случае чего.       Я медленно покачал головой.       — Нет, спасибо. Я не хочу, чтобы у Боссов был лишний повод меня уволить, — с этими словами я уселся в машину.       Эш посмотрел на часы.       — До начала смены еще полчаса, — сказал он.       Я сделал вид, что не услышал, и лишь помахал им двоим из окна авто, выезжая на дорогу. Я не хотел ни с кем разговаривать. Мои мысли сейчас были похожи на этот туман — они стелились по полу моего сознания, отказываясь формироваться в какие-либо осмысленные идеи и образы. Я просто ехал, бездумно сжимая баранку в костяных руках. Я ждал, когда начнется смена, и кто-нибудь сдохнет.       Пару часов ничего не происходило. Я дежурил на своем участке и курил. Довольно много курил, просматривая дело Виты Винтерс. Она была чиста. Чиста практически, как те младенцы, умирающие, не успев сделать первый вздох. Конечно же я утрирую — никто не может быть более невинным, чем нерожденный младенец. Да, по их меркам даже самый праведный человек на свете заслуживает бесконечные муки Ада, но если бы «точкой отсчета» для души был младенец, все мы уже давно горели бы в Преисподней. Вита Винтерс отнюдь не была безгрешной, но ее душа была чистее душ многих моих клиентов, и моей собственной. Но ее убили. Над ней надругались и убили. Почти как Иисуса.       Конечно же, в Чистилище «первородный грех» давно уже перестали относить к списку грехов.       Мои размышления были прерваны резким голосом моего оператора из рации. Я схватил ее и поднес ко рту.       — ЖНЕЦ №999 на связи, прием.       — Новый клиент. Пейпер-стрит, 16Б. Отель"Регент». Комната 26. Самоубийство.       Я раздраженно выдохнул, прежде чем спросить:       — Самоубийство какого характера?       — Передозировка снотворным.       Классика. Почти такая же классика, как и прыжок с моста. Многие люди боялись, совершая суицид, и поэтому наглатывались снотворным, ожидая, что умрут во сне. Так оно обычно и получалось.       Отель «Регент» было лишь названием. На деле это было старое кирпичное здание, на котором кое-как горела неоновая вывеска отеля. Такие места были излюбленным местом обитания малоимущих, наркоманов, или стариков. Он состоял из двух этажей и насчитывая в себе 29 комнат. Первой и тридцатой были общественные туалеты на каждом из этажей. Естественно, их не было тридцать в привычном понимании, потому что нумерация начиналась с одиннадцати в соответствии с номером этажа. Для меня было не до конца ясно, к чему такая нумерация в здании всего с двумя этажами? Я прошел мимо местного «рецепшена», который просто представлял собой стойку, за которой храпела пожилая старуха, чьей работой было лишь вписывать сюда постояльцев, выдавать им ключи, и отчитываться перед нужными людьми, когда их трупы увозила машина скорой помощи. В подобные места обычно попадали люди, которым было нечего терять, и живыми они отсюда выписывались редко. В какой-то мере эта женщина, чьи седые волосы непроизвольным снопом закрывали ее глаза, была моей коллегой. Она отправляла тела людей, которые приходят сюда в «последний путь» точно так же, как я делал это с их душами. И мы оба делали это с одинаковым пренебрежением, за что, возможно, оба будем гореть в Аду.       Суицидников я не выносил. Мне тяжело было представить ситуацию, в которой человеку захотелось бы вскрыть себе вены. С позиции бессмертного существа я понимаю, что никакое горе не имеет достаточно власти, чтобы заставить человека совершить суицид. Возможно я просто слишком черств, и моя работа окончательно превратила меня в злобного циника. Я не стал бы разбрасываться словами, которые часто используют семейные психологи, или психиатры, типа «Жизнь прекрасна, ты только посмотри вокруг!». Плевал я на эти слова. Я понимал, что жизнь могла быть тяжелой, настолько тяжелой, что никаких сил просто не остается. И даже если проблемы какого-то отдельно взятого человека тебе казались абсолютно пустяковыми, изнутри этот человек, возможно, умирал прямо у тебя на глазах. И ты был бы ответственен за его смерть, если бы он кинулся с крыши офисного здания, не меньше его самого. Кому-то везло по жизни, кто-то рождался с серебряной ложкой в заднице, а кто-то оказывался здесь, в местах на подобие этого отеля. Выброшенные социумом на помойку жизни. Здесь была финишная прямая большинства из них.       Одним людям просто везло, другие превозмогали это невезение, третьи оканчивали с жизнью, не справившись с нахлынувшим на них потоком субъективных проблем, касающихся только их, и никого больше не волнующих.       Коридор был буквально засран. Уверен, что в этом месте увидеть огромную крысу, беспардонно перебегающую тебе дорогу было обычным делом. Здесь стояла мерзкая вонь, характерная для старых зданий и мест, в которых живут старики. Комната 26 находилась на втором этаже. Я поднялся по ступеням и пройдясь по коридору, открыл дверь с номером 26. Она была заперта, но я все равно ее открыл.       Женщина с короткими темными волосами сидела на полу у кровати, молча взирая на свою холодный бледный труп. Я вспомнил то ощущение, когда сам впервые увидел свое мертвое тело со стороны. Одно из немногих воспоминаний моей «прошлой» жизни.       Комната была завалена хламом — старые журналы, газеты, одежда из секонд-хэнда, коробки из-под пиццы и дешевой китайской еды повсюду. Я бы хотел зажать себе нос, если бы смог. Тогда-то моя новая клиентка и обратила на меня внимание. И каково же было мое удивление, когда я увидел на ее лице улыбку. Безумную широкую улыбку. На мгновение мне показалось, что она сейчас вскочит и спросит «Чего ты такой серьезный?!». Но вместо этого она лишь продолжала сидеть и смотреть на меня со своей странной маниакальной улыбкой. Я пытался убедить себя в том, что это лишь проявление пост-смертельного шока, но понимал, что подобной реакции не должно было быть. Мне казалось, что она действительно радовалась.       — О! — воскликнула она, язык ее заплетался. — А я ждала тебя!       Ее глаза были затуманены, как у наркомана, а звуки с трудом складывались в слова. Ну хоть это соответствовало симптомам пост-смертельного шока.       — Ты Смерть, да? — спросила она с плохо сдерживаемым восторгом, как будто она была рада меня видеть.       — Да, — сдержанно ответил я, после чего добавил. — Я здесь, чтобы забрать тебя.       Женщина попыталась встать, но чуть не упала и оперлась на стену.       — Наконец-то, — прошептала она. — Друг мой, ты не представляешь, как я устала от всего этого.       Стандартная речь самоубийцы. Вот только широкая улыбка делала ее куда менее стандартной.       — Тогда я просто взяла и уснула. Ха! Вот так просто!       Я не сомневался, что это было просто, учитывая, сколько снотворного она выпила — абсолютно пустая баночка из-под препарата лежала на прикроватной тумбочке. Доксиламин. Ожидаемо. Повышение дозы этого снотворного легко могло бы вызвать остановку дыхания во у людей с соответствующими проблемами. А глядя на мою новую клиентку, я был уверен, что проблем со здоровьем у нее было предостаточно. Многие люди пытались покончить с собой с помощью Мелаксена, но обычно разочаровывались, когда просыпались на следующие утро живыми и невредимыми. Мелаксеном почти невозможно было себя убить.       — Забери меня отсюда, пожалуйста, — простонала моя клиентка, кидаясь ко мне, явно надеясь заключить меня в объятия.       Я лишь успел отойти в сторону, и она с грохотом рухнула в дверной проем лицом в пол. На какой-то момент я обрадовался тому, что душа не может умереть повторно, иначе я бы засомневался, что смогу довести ее до машины живой. Женщина приподняла голову и, повернувшись, посмотрела на меня.       — Ну! — она обиженно надула губы.       Я схватил ее под локоть и помог подняться.       — Пойдем, — твердо сказал я. — И без фокусов.       Я повел ее вниз по лестнице. И почти весь путь она орала как резанная и смеялась.       — Прощайте, несчастные! — кричала она. — Продолжайте и дальше гнить в своих ничтожных телах! Я отправляюсь на небеса!       Я не хотел прерывать ее триумф над жизнью, хотя знал, что никакие небеса ее не ждут — только Ад, только хардкор. Если бы вопли моей клиентки слышал кто-нибудь помимо меня, она бы наверняка разбудила весь квартал. Но пока что слышал ее только я. И с каждым мгновением искушение заткнуть ей рот грязной тряпкой становилось все сильнее. Вот она наконец угомонилась и я посадил ее на заднее сиденье моего Кадиллака. Почти всю дорогу она глупо хихикала и улыбалась, отчего мне хотелось вышвырнуть ее из машины, и на то, чтобы сдержать себя у меня уходили просто колоссальные усилия.       Через некоторое время дело моей новой клиентки откроют в Центре Распределения, и ей зачитают все ее грехи и добрые дела, совершенные ею за всю ее не такую и долгую жизнь. Но все выше перечисленное перечеркнет одно большое слово — СУИЦИД! Это слово будет значится большими буквами в графе «Тип Смерти» с дальнейшим описанием методов, причин, и предпосылок. И она была рада тому, что умерла. Но будет ли она рада ее теплому приему в Аду, и как скоро поменяет свое мнение относительно Жизни и Смерти, я не знаю.       Не все Жнецы помнили свои прежние имена. Примерно четверть из них благополучно забывали их, они заменялись бездушными номерами. Для меня моим именем был лишь лишь аббревиатура с номером — Жизнезабирающая Назначенная Единица Централизации № 999. Не хватало лишь единицы до тысячи… Большая часть воспоминаний о моем смертном существовании давно стерлась. Теперь они представляли из себя лишь размытые образы и тускнеющие цветные пятна, будто все это было лишь сном. Будто я всегда был Жнецом на службе Централизации, на службе у Всадников Апокалипсиса. Имена и лица стерлись, остались лишь смутные очертания, как будто смотришь на кого-то через мутное запотевшее окно машины в холодные зимний вечер. Но было кое-что, что я помнил максимально отчетливо — взгляд. Взгляд женских глаз. Такой спокойный, любящий, но вместе с тем и чем-то обеспокоенный. Чей был этот взгляд? Матери? Сестры? Может, жены? Хоть убейте, я не имел понятия. Хотя со временем я все реже и реже предавался воспоминаниям, и этот таинственный взгляд вскоре почти полностью исчез из моих мыслей.       Я сидел в машине и курил, высунув руку в окно. Смена закончилась, уже темнело, но я не торопился возвращаться в Чистилище. Я наизусть помнил все адреса, «места повышенного внимания» потерянной души Виты Винтерс. Сегодня я собирался проверить каждое из них снова. Оставалось лишь надеяться, что она не убежит только лишь завидев меня. Я струсил пепел на асфальт и, докурив сигарету, вышвырнул ее в окно. На радио играло что-то унылое, но я почти не слушал, до моего слуха доносились лишь отдельные обрывки слов и нот, я был слишком глубоко погружен в свои размышления.       Всего-то с пару десятков адресов. Не так и много, учитывая, что на кону стоит моя душа. Солнце медленно ползло в сторону запада, и ему, казалось, было глубоко наплевать на то, что творилось тут внизу. Я завел машину и на короткое мгновение мне показалось, что в зеркале заднего вида я вновь увидел ту самую странную парочку потерянных душ, которых я видел только вчера. Высунувшись в окно, я внимательно осмотрел улицу. Никого. Даже смертных тут не было, что удивительно. Но в то мгновение я не придал этому большого внимания. Наверное, показалось. Вздохнув, я положил руки на руль и нажал педаль газа.       В первую очередь я отправился на квартиру родителей Виты Винтерс, но ее там не оказалось. Это было логично, ее наверняка сильно угнетало присутствие рядом ее родителей, убитых горем. Место смерти так же пустовало. Только вот полицейских тут больше не было. Тут вообще больше никого не было, хоть и следов на пыльном полу заброшенного здания стало куда побольше, чем два дня назад. Второй адрес так же оказался промахом. Потом третий, четвертый, пятый.       Город уже погрузился в ночь, зажигая повсюду свои неоновые огни. Свет фонарей и вывесок падал на мое лицо, когда я проезжал под ними. Шестой адрес — это была небольшая площадь рядом с парком. Я не знал, чем это место было так важно для Виты Винтерс, да и мне было откровенно плевать на это. Я заехал уже далеко за пределы своего участка, и в этой части города бывал крайне редко. Фонтан посреди площади работал, выпуская струи воды в воздух, которые потом с шумом вновь обрушивались вниз. Здесь ее тоже не было. Я уселся на парапет у фонтана и вновь закурил, выпустив облачко пара в холодный ночной воздух. Где-то играла музыка — из одного из ночных баров. Мне захотелось зайти туда, чтобы выпить, и чтобы музыка и алкоголь заглушила все эти мысли, что роились в моей голове, мешая сосредоточиться. Я сомневаюсь, что алкоголь и музыка помогли бы мне собраться с мыслями, но они хотя бы помогли бы угомонить назойливый рой мыслей. Хотя, я сомневаюсь, что в этом баре подавали выпивку бессмертным сущностям. Мне захотелось вернуться в Чистилище, выпить вместе с Томом. Но Том был там, возможно, уже дома, а я был здесь, курил возле фонтана и мечтал о выпивке. Помню, что я при жизни был чуть ли не алкоголиком.       Докурив сигарету, я вернулся к Кадиллаку и взял с переднего пассажирского кресла папку с делом Виты Винтерс. Среди «мест повышенного внимания» так же значилось кладбище, что находилось неподалеку от площади — всего в паре кварталов. Судя по данным, где-то там должен был лежать ее дед, похороненный там лет шесть назад. Взаимоотношения Виты Винтерс со своим дедом описывались в деле как «крайне близкие, теплые». Неудивительно, что даже после смерти она была заинтересована в посещении могилы своего деда. Я решил проверить и это место тоже.       Через несколько минут я уже был там, на радио не успела даже песня закончится — что-то из Beatles. Откровенно скажу — я не был большим фанатом «Жуков». Не то, чтобы я вообще был поклонником какого-то отдельного жанра музыки, но мог определенно сказать, что Beatles мне не слишком нравились.       Ворота на кладбище были закрыты, что не удивительно — на дворе стояла глубокая ночь. Но это не было проблемой — я открыл ворота с такой легкостью, будто бы на них не висел огромный висячий замок. Территория кладбища находилась в тени деревьев, и рассмотреть что-либо в темноте казалось невозможным. Поэтому я вернулся к машине и взял из бардачка фонарик. Он входил в стандартный набор ЖНЕЦа для примерно таких случаев. Хоть я и был бессмертным существом на службе у Централизации, ночное зрение в комплект привилегий не входило. Проходя по тропинке кладбища я поймал себя на мысли о том, что не отказался бы сейчас от прибора ночного видения, такого, как в фильмах, чтоб со светящимися зелеными окулярами.       Кладбища часто пугали смертных, им было обычно неуютно находится в подобных местах. Мне же здесь было спокойно. В конце концов, возможно, что и мое тело тоже лежит здесь. Если бы я только помнил имя…       Я не спеша шел между надгробиями, освещая их фонариком. Имена, даты, имена, даты, имена, даты, и снова имена. Изредка где-нибудь попадались венки, или букеты цветов, многие из которых уже завяли, и это кладбище стало местом последнего упокоения и для них тоже. Хотя я сомневался в том, что у цветов есть душа. Ну… Не у всех во всяком случае. Отыскать Виту Винтерс оказалось не так сложно. Она была единственной на этом кладбище. Неподвижно стоя возле одной могилы, она даже не шелохнулась, когда я приблизился. Хотя я заметил, как она почти инстинктивно сжалась. Она все еще боялась меня и, возможно, злилась на меня.       — Вита Винтерс, — произнес я тихо.       Она не ответила, а лишь вжала голову в плечи, даже не обернувшись ко мне. Я протянул руку и попытался положить ее Вите на плечо, на она вздрогнула и спешно сбросила мою ладонь.       — Что вам надо? — спросила она, и ее голос дрожал.       — Ты знаешь, что мне нужно, — ответил я.       Она прекрасно знала, что мне от нее было нужно, просто пока что еще сама не до конца осознала это. И она должна была сама это понять. Я мог бы лишь подтолкнуть ее к этому пониманию. Если бы я еще знал, как именно это сделать.       — Я не пойду с вами, — произнесла Вита едва слышно и дрожа всем телом. — Я не хочу.       Я не знал, какие слова подобрать, чтобы не напугать ее еще сильнее. Поэтому я просто молчал, стоя позади нее и глядя, как она, содрогаясь всем телом, смотрит на могилу своего деда. В какой-то момент меня постигло ощущение того, что она вызывает во мне странное ощущение. Жалость? Трудно представить, когда я в последний раз испытывал что-то подобное.       — Ты… Ты могла бы встретиться с ним, — сказал я, небрежно махнув рукой в сторону могилы. — Со своим дедом.       — Я вам не верю, — она стиснул зубы. — Я никуда с вами не пойду, чего вы привязались ко мне?!       Она резко обернулась, ее всю трясло то ли от страха, то ли от злости. Ее спутанные волосы падали на ее лицо, закрывая один глаз, точно как в тот день, когда я впервые увидел ее, сидящую возле своего собственного бездыханного тела. Я попытался что-то сказать, но она перебила меня.       — Уходите! Оставьте меня наконец в покое! — она резко толкнула меня и метнулась в сторону, пытаясь убежать, но я успел схватить ее за запястье.       — Вита! — крикнул я. — Прошу, послушай меня!       Она замерла на мгновение, хотя в ее глаза все так же читалась ярость, смешанная с первобытным страхом.       — Ты ничего уже не изменишь, — произнес я. — А я могу тебе помочь! Если ты пойдешь со мной, я смогу тебе помочь. Ты мучаешься, я вижу это! Все в твоем положении проходят через это, и это нормально. Тебе нужно лишь выслушать меня, если ты не хочешь, чтобы это затянулось.       Она молчала.       — У нас обоих будут проблемы, если ты не послушаешь меня.       На мгновение мне показалось, что мои слова возымели на нее какой-то эффект, но потом она резким движением вырвала свою руку из моей и скрылась в тени деревьев. Преследовать я ее не стал, я знал, что это было бесполезно. Я чувствовал себя разбитым, когда вернулся к машине. Ощущение собственной беспомощности с новой силой нахлынуло на меня. Я не мог справиться даже с одной девчонкой. Перспектива посещения Ада меня пугала. Я должен был вернуть Виту Винтерс, и на это у меня оставалось лишь три дня. Я нервно сжал баранку своего Кадиллака и завел двигатель. В тот момент мне было одиноко, а лицезрение смертных, гуляющих группами на улицах, либо парами лишь сильнее злило меня. Но злился я только на себя. Ни на Виту, ни на Боссов, ни даже на Тома. Я был виноват в произошедшем, и это осознание нависло надо мной, заставляя меня ненавидеть самого себя за свои ошибки еще сильнее.       Я захотел поговорить с Томом. Пусть он и изрядно бесил меня, но он был моим единственным другом. Пусть и не таким уж ближайшим, но уж куда более близким, чем Эллис, или Эш.       Как выяснилось, Том тоже был не против побеседовать со мной, иначе как можно было объяснить его присутствие на стоянке Центра Распределения. Он окликнул меня, когда я припарковался и вышел из машины.       — Слушай, дружище, — сказал он, подходя ко мне. — Я хотел бы извиниться перед тобой за вчерашнее. Я понимаю, что тебе сейчас тяжело, и ты весь на нервах из-за твоей проблемы с Боссами. Поэтому ты прости меня.       Я отвел взгляд в сторону, прежде чем безучастно пожать плечами.       — Извинения приняты, — ответил я, ощущая некое облегчение на душе.       — Не желаешь пойти выпить? — спросил Том, кладя руку мне на плечо.       Я некоторое время молчал. У меня не было никакого желания идти в бар. К тому же, выпить я мог бы и дома. А желание поговорить почему-то резко сменилось желанием оказаться дома и приложиться к бутылке с виски. И желательно, в одиночестве.       Я вежливо отказался и отправился домой.