Not a Princess

1989 год.

      — И не забудь зайти к бабушке! — крикнула миссис София О’Коннелл вдогонку своей дочери. — Забери у неё свой свитер! — ответа не последовало. — Мона! — вновь крикнула она. — Мона, ответь!       — Хорошо, мам! — послышалось из коридора. — До вечера! — девушка быстро выбежала из дома, захлопнув за собой дверь.       Ей не особо хотелось заходить к бабушке — выслушивать очередные нравоучения и нотации Моне было не по душе. В последний раз, на прошлой неделе, когда Моне пришлось провести все выходные у бабушки вместе с гиперактивной Ниной (в одиннадцать лет все слишком непоседливы, ведь так?) и по-странному спокойной двухмесячной Камиллой, миссис Лидия О’Коннелл успела изрядно вынести старшей внучке мозг. Конечно, Лидия вырастила четверых детей и много знала о том, как за ними ухаживать, но постоянные лекции о том, что Мона то неправильно держала малышку Ками, то совсем не следила за Ниной, которая успела разбить три вазы, пока бегала по дому, были ни к чему. Мона прекрасно знала, как ухаживать за сёстрами — кто ещё постоянно пеленал Камиллу и проводил почти всё свободное время с Ниной, кроме Моны? Правильно. Никто. Эдгар и София были слишком заняты своей нефтяной компанией, чтобы проводить достаточно времени с девочками. (Но они старались освобождать большую часть своих выходных и праздников, чтобы видеться с дочками). Поэтому Мона, в отсутствии Софии и Эдгара, старалась занимать всё свободное время Нины — да и маленькой Ками тоже — чтобы малышки не чувствовали себя одинокими.       Насчёт того, чтобы Мона не чувствовала себя одинокой, по сути, никто и не заботился.       Разве что Нина: она видела, как уставала старшая сестра, поэтому старалась сделать так, что у той было чуть больше свободного времени. Поэтому, когда родилась Камилла, и третью часть обязанностей по уходу за ребёнком возложили на Мону (после родителей и двух бабушек), Нина решила, что пришло время ей повзрослеть: по её мнению (да и по примеру родителей), взрослые проводили дома мало времени, и поэтому Нина решила записаться на все существовавшие в её школе кружки, чтобы дома появляться только вечером. Когда родители и старшая сестра узнали, что Нина ходила на дополнительные занятия по боксу для детей, то они не сильно удивились, учитывая гиперактивность и некую агрессивность девочки; но вот то, что эдакий сорванец Нина начала заниматься бальными танцами… Это немного выбило их из колеи.       Мону радовало, что Нина старалась заботиться и о маленькой Камилле. У средней О’Коннелл плохо получалось менять подгузники и варить кашу, но она очень сильно старалась. Мона видела, как у обычно грубоватой и хмурой Нины светлело лицо при виде младшей сестры, и как она была рада поиграть с малышкой, когда предоставлялась возможность. И когда Нина занимала всё внимание маленькой Камиллы, старшая дочь семейства О’Коннелл впопыхах делала домашнее задание. Что, к удивлению, не мешало ей быть круглой отличницей. Родители гордились своей уже повзрослевшей малышкой Моной, но, в то же время, с некой грустью смотрели на неё, прекрасно понимая, что это они заставили девушку слишком рано стать взрослой и самостоятельной. «Нарожали детей, — недовольно, бывало, говорила София, когда они с мужем ехали домой после работы за полночь, — и оставили их на произвол судьбы». «На произвол судьбы? — спрашивал тогда Эдгар. — Не говори глупостей, Софи, они под пристальным вниманием нянь, бабушек и…» «И Моны, — вздыхая, добавляла женщина. — Мы с тобой лишили её нормального детства, Эдгар. — Она могла замолчать на несколько минут, а затем, когда разговор уже переходил в другое русло, вновь продолжить. — Бог знает, Эдгар, как это повлияет на её жизнь. Что если она, смотря на нашу семью, решит, что перекладывать ответственность за воспитание и жизнь своих младших детей на старших — это норма?».       Тогда София и Эдгар твёрдо решали, что будут больше времени проводить дома и дадут старшей дочери хоть немного свободного времени. Ведь, как говорила миссис О’Коннелл, сама она в пятнадцать лет и понятия не имела, как менять подгузники, готовить и следить за детьми. София хотела, чтобы у Моны тоже было хот немного свободы в её подростковом возрасте.       Но эти разговоры оставались лишь словами, которые навечно повисли в воздухе. Мона своей желаемой свободы не получала. Она смотрела на своих родителей и понимала, что не работай они денно и нощно, у них не было бы этого шикарного дома и приличных средств на существование. Без состояния Софии и Эдгара семья О’Коннеллов не имела бы даже возможности выжить в таком дорогом и шикарном городе, как Нью-Йорк. По крайней мере, так казалось самой Моне.       — Доброе утро, мисс Мона, — личный водитель девушки, Рассел, открыл для неё дверь и улыбнулся.       — Доброе утро, мистер Трейман, — улыбнулась Мона в ответ. Рассел, наверное, работал водителем в их семье с самого её рождения — по меньшей мере, Мона помнила, что возил он её уже целую вечность.       Проезжая по центральным авеню, Мона погрузилась в свои мысли. Она любила Нью-Йорк всей душой, любила эти улицы, яркие вывески, дома, людей… Но понимала, что ей было этого мало. Нью-Йорк был таким большим, но ей этого не хватало. Она хотела жить где-то в другом месте, месте, которое было бы ещё больше Нью-Йорка. Мону отчаянно манила Европа — такая неизведанная и старинная, как ей казалось. Конечно, неудивительно, что О’Коннелл мечтала посетить Париж больше всего: все девчачьи журналы пестрили заголовками о том, что Париж — город любви, а статьи на несколько страниц окончательно убеждали, что не найти во французской столице свою истинную любовь невозможно. Мона, будучи мечтательной пятнадцатилетней девчонкой, ежеминутно грезила о Париже и о любви. Ей даже снился заветный поцелуй на Эйфелевой башне с Прекрасным Принцем, когда яркие огни вечернего Парижа освещали бы их любовь, а сам город отдавал им всю накопленную веками нежность и чувственность. Мона только и делала, что мечтала о великолепном чувстве, которое она разделила бы со своими принцем.       Этим самым распрекрасным парнем, с которым Мона грезила о вечной любви и романтике, был капитан футбольной команды старшей школы верхнего Ист-Сайда Джошуа Паркер. Вся школа наблюдала за отношениями Моны и Джоша — ведь как иначе? Высокий голубоглазый блондин, капитан футбольной команды, наследник гостиничного бизнеса, мечта всех девушек и миниатюрная блондинка с зелёными глазами, гордость семьи и круглая отличница встречались — как здесь не завидовать? В особенности, ненавидели Джоша парни — и дело было далеко не в Моне. Конечно, старшая дочь четы О’Коннелл имела нескольких поклонников, но чтобы вся мужская половина школы завидовала Джошу из-за неё? Да ни за что в жизни. Паркера ненавидели за его нечестность (строил из себя героя-любовника, хотя все были уверены, что он был девственником), лицемерие и паршивую натуру, которую он умело скрывал за маской улыбчивого и доброго парня. Наверное, именно на это клюнула добрая половина девчонок, когда влюблялась в него. Могу это тоже не обошло стороной. Она даже из-за Джоша поссорилась со своим лучшим другом Джоном, старшим сыном в семействе врачей Гилбертов. Джон и Мона дружили чуть ли не с рождения, и парень не мог спокойно смотреть на то, как его подруга падала в бездну под названием Джошуа Паркер. Гилберт видел, каким куском дерьма на самом деле был Паркер и пытался доказать это девушке, но та даже и слышать его не хотела. Их многолетняя дружба закончилась после большого скандала, когда Мона и Джон накричали друг друга, под конец решив, что: «Лучшие друзья так не поступают!». Может быть, основной причиной такой нелюбви Джона к Паркеру было то, что Джон с самого детства был влюблён в Мону, но ей это знать было не обязательно.       Что касалось родителей, так их «реальное» лицо Джоша особо не интересовало. Эдгар и София, вместе со старшими Паркерами нарадоваться не могли на союз своих детей. В особенности, радовались Паркеры: Джошуа со своим скверным характером умел находить неприятности на свою пятую точку, а правильная и хорошая девочка О’Коннеллов должна была отвадить его от поисков проблем. У Моны это достаточно плохо получалось, честно говоря.       Когда машина притормозила у школы, Мона вздрогнула. Она всю дорогу думала о текущем состоянии своей жизни, что и забыла, что у поездки был пункт назначения. Попрощавшись с Расселом, Мона, чуть не забыв свою сумку, вышла из машины и направилась в здание. До начала первого урока было ещё целая куча времени, поэтому многие ученики сидели на скамейках во внутреннем дворике школы, болтая между собой или доделывая домашнее задание. Оказавшись там, взгляд Моны случайно упал на сидевшего на дальней скамейке Джона Гилберта. Он смотрела прямо на неё, и девушку это взбесило; поэтому она, бросив на него недовольный взгляд и махнув волосами, направилась внутрь.       Подойдя к своему шкафчику, Мона перевела дух: она так быстро шла, что даже успела запыхаться. Ей не хотелось, чтобы Джон успел её догнать и начать вновь капать ей на мозги с бредом о Джоше. Немного отдышавшись, девушка открыла дверцу шкафа.       — Предлагаю сегодня оторваться! — Мона вздрогнула, когда к ней подлетела Изабелла Флемминг, её лучшая подруга. — Прямо по полной оторваться!       — И как же? — взглянула О’Коннелл на подругу.       — Есть одно местечко в нашем прекрасном городе, — начала Изабелла, — там не спрашивают возраст, когда покупаешь алкоголь. — Подмигнула она подруге, а та, в свою очередь, закатила глаза.       — Белла, — вздохнула Мона, — ты же прекрасно знаешь, что я не пью и делать этого не собираюсь в принципе в своей жизни. — Она не лицемерила: однажды родители дали попробовать ей шампанское, после чего девушку чуть не стошнило. Тогда-то она и поклялась себе, что в жизни не выпьет и капли алкоголя.       — О, да ладно, — махнула Флемминг рукой, — я всё это слышала тысячу раз. Думаешь, — она взяла подругу под руку, — Паркер такой же святоша, как и ты? Он ещ…       — Причём здесь Джош? — перебила Мона брюнетку.       — А притом, — продолжила Изабелла, пока они неторопливым шагом направлялись на урок, — что ты должна показать ему, что ты не только идеальная девчонка, но и та ещё оторва!       — Я не оторва, — пробормотала Мона, — это по твоей части.       — Мона, да хватит! — воскликнула Белла. — Нельзя же быть такой правильной! Нельзя же никогда не нарушать правила!       — Почему нет? — улыбнулась О’Коннел. — Правила были созданы для того, чтобы им следовать. Это же как в математике, — теперь уже Флемминг закатила глаза, — если ты не следуешь правилам, то всё летит к чер…коту под хвост.       — Ты даже слово «чёрт» сказать не можешь, какая катастрофа. — Вздохнула Белла. — И опять завела шарманку со своей математикой! — тут же добавила она. — Не начинай только мне объяснять, почему нужно следовать правилам, на своих теоремах, аксиомах и триксионах!       — Триксионов не существует, ты только что это выдумала, — поспешила поправить подругу Мона.       — Господи, какая же ты скучная! — Флемминг зевнула. — Как только Паркер тебя терпит?       Мона, улыбнувшись, пожала плечами. Ничего она не скучная! Если Белле неинтересна математика, это не значит, что Джош чувствует тоже самое!       — Мне неинтересна математика, — сказал Паркер, когда они с Моной встретились за ланчем. — Я просто делаю вид, что она мне нравится, потому что, — парень начал загибать пальцы, — а) мне нужна пятёрка и б) потому что математика нравится тебе, — он взглянул на девушку и улыбнулся. Ох, как хорошо работала эта улыбка! Мона чуть не растаяла от его взгляда и улыбки, но ту же мотнула головой и вздохнула.       — Ага, — кивнула Мона, делая глоток сока. В голове пронеслось, что, если Джош врал ей насчёт математики, то мог врать и о других вещах. «Да нет, это глупо, — подумала О’Коннелл, - это очень глупо, это мелочи. Ну, не нравится ему математика и что? Это же не конец света. У нас много других общих интересов. Математика — это не главное. И то, что он её не любит, не значит, что он не любит меня».       — Ты же поедешь на чемпионат по математике в Вашингтон в конце месяца? — спросила Мона, пока они сидели в столовой. Этот чемпионат был одним из самых важных событий в её жизни. Ведь она могла провести побольше времени, занимаясь любимой математикой, и побыть хоть мгновение наедине с Джошем.       — Конечно, — ответил Джош, — как же я могу пропустить поездку в Вашингтон? — усмехнулся он. — Устроим вечеринку в отеле, пока мистер Перксин будет спать, и оторвёмся по полной…       — И подготовимся к чемпионату… — отозвалась Мона.       — Это само собой, малышка, — сказал Паркер, обворожительно улыбнувшись, — само собой.       Мона улыбнулась в ответ, а затем устремила взгляд на свою тарелку. В глубине души она понимала, что Джоша мало интересовала математика: ему подавай вечеринки и выпивку. А этого Мона ему дать не могла.

***

      Изабелле всё-таки удалось затащить Мону в «местечко, где не спрашивают документы при покупке алкоголя». Случилось это, конечно, спонтанно и быстро, после того, как команда чирлидеров с Беллой Флемминг во главе выиграла национальные соревнования, и на празднование этого события были приглашены все. Капитан команды Изабелла выбрала, по её мнению, лучшее место для вечеринки — бар «Волк» в Южном Бронксе.       До этого момента Мона ни разу в жизни не была в Южном Бронксе.       Мама обычно говорила, что этот район был самым криминальным в Нью-Йорке, а отец, прочитав всевозможные статьи в газетах, добавлял, что там самый высокий уровень алкоголизма и наркомании. Эдгар и София совершенно не думали о том, что их скромная и тихая пятнадцатилетняя дочь Мона окажется в самом опасном баре Южного Бронкса.       Белла арендовала бар, пригласив туда почти всю школу: начиная от футбольной команды и заканчивая школьным оркестром. Бармен и два официанта только и успевали, что разливать напитки и готовить коктейли.       Мона стояла в углу, потягивая апельсиновый сок. Она чувствовала себя лишней в этой гуще пьяных подростков. Вместо того, чтобы наблюдать за тем, как её лучшая подруга сидела на коленях уже у третьего парня из футбольной команды, а молодой человек со своими друзьями уже был практически без сознания от количества выпитого алкоголя, Мона хотела бы быть дома и наблюдать за звёздами через телескоп. Или готовиться к чемпионату, который будет проходить в Вашингтоне уже через две недели. Или просто спать. Или нянчиться с сёстрами. Всяко лучше, чем торчать в баре самого опасного района Нью-Йорка. Всяко лучше, чем чувствовать себя забытой всеми и вся, стоя в углу.       — Детка, — Мона вздрогнула от неожиданности, когда перед ней возник Джош, — ты так горячо выглядишь, — он подошёл к ней вплотную, и Мона скорчилась от запаха перегара.       — Джош, — сказала девушка, — пойдём на улицу. Тебе нужно освежиться, — Мона взяла его за руку и повела, словно маленького ребёнка, к выходу из бара; Джош послушно шёл за девушкой и молчал ровно до того момента, как захлопнулась дверь бара, и они оказались на пустой, еле освещаемой фонарями улице.       — Мона, — алкоголь, из-за которого несколько минут назад Паркера клонило в сон, теперь дал ему сил для того, чтобы прижать свою девушку к стене и начать бессовестно её лапать. — Давай потрахаемся прямо здесь, — Мону затошнило от запаха перегара, слова «потрахаемся» и поведения Паркера.       — Джош, — попыталась она оттолкнуть его; рука парня уже была под юбкой блондинки. — Джош, перестань! — Мона всё также пыталась освободить себя от крепкой хватки Джошуа. По спине пробежал холодок, когда парень начал стягивать с блондинки трусы. — Джош, хватит! — в голову что-то ударило: Мона не хотела лишиться так бережно хранимой до брака девственности у входа в какой-то второсортный бар. А алкоголь как придавал сил, так и забирал их. Паркер немного ослаб, пока пытался снять трусы с Моны, и ей удалось его оттолкнуть. Мона, впопыхах поправляя юбку и кофту, даже боялась взглянуть на своего молодого человека.       — Как же ты меня заебала, — Паркер сплюнул на землю.       — Джош, — ахнула Мона и подняла глаза на парня. — Джош, что ты гов…       — Надоело! — выкрикнул он. — Целыми днями ты болтаешь о своей сраной математике, о своих тупых сёстрах — меня это заебало! — он сглотнул. — Меня заебало бегать за тобой, бегать, как будто я собака, и исполнять все твои прихоти! — у Моны на глазах начали наворачиваться слёзы. Как он мог так говорить? — Ты такая идеальная, О’Коннелл, — Джош выдохнул, — идеальная со своей математикой и со своей жизнью. Ты считаешь, что только животные занимаются сексом до брака, — Паркер усмехнулся, — да ты, блять, от слова «секс» шарахаешься, как от огня! — парень замолчал, переводя дыхание. — А я хочу трахаться, — Мона поёжилась, — трахаться! Мне надоело, что ты даже целоваться нормально не даёшь — тебе же нужно, чтобы руки были всегда на твоём лице! На твоём блядском идеальном лице! — Джош посмотрел на неё. — Я заебался, Мона, — сказал он. — Я больше не могу соответствовать твоим стандартам.       — Мы ещё можем всё исправить… — начала было Мона, но парень её перебил.       — Не-а, — сказал Парке, — не можем. Я тебя не хочу. Ты слишком идеальна, я не люблю таких. — Он на мгновение замолчал. — И тебя я тоже не люблю. Катись в жопу со своей математикой.       Громкий хлопок дверью заставил Мону вздрогнуть. С чего вообще Джош закатил этот скандал?       Да, может быть, О’Коннелл иногда и перегибала палку со своей нравственностью, но это же не повод устраивать ссору на ровном месте! Ну, не хочет она заниматься сексом в пятнадцать, неужели это причина для расставания?       Видимо, для Джоша — да.       Мона почувствовала, как по щеке потекла слеза и быстро смахнула её пальцами. Нет, Джош не мог довести её до слёз, устроив бессмысленную истерику, просто не мог! Это было так на него не похоже…       Или всё же похоже?       Мона окончательно запуталась. Что она вообще знала о Джоше? О настоящем Джоше? Мона придумала себе образ Прекрасного Принца, в который довольно-таки удачно вписывался Паркер — но он им не был. Или это просто алкоголь так на него действовал?..       Конечно!       «Джошуа просто выпил лишнего, вот и всё! — подумала Мона, пока стояла у входа в бар. — Прекрасно известно, что алкоголь совершенно по-разному действует на молодой и взрослый организм. Вот и на Джоша выпитое подействовало не самым лучшим образом. Ему же почти шестнадцать, а не сорок, вот он и сорвался! Конечно!».       Мона взялась за ручку двери и сделала глубокий вдох. Всё в порядке. Джош лишь немного перебрал с алкоголем и всё.       Не успела она повернуть ручку, как дверь резко распахнулась, чуть ли не сшибая девушку с ног; из бара вывалились четыре пьяных подростка — два парня и две девушки. Они громко смеялись и отпускали сальные шуточки, и, пока О’Коннелл стояла у бара и соображала, как ей вообще удалось избежать встречи её лица и двери, один из парней крикнул что-то совершенно неприличное в сторону девушки. От такого комментария Мона покраснела и, быстро взяв себя в руки, направилась внутрь бара.       Гул в заведении теперь стоял ещё больший, чем когда Мона покинула его. Сейчас уже её пьяные одноклассники чуть ли не занимались сексом прямо в главном зале, совсем не обращая внимания на работников, которые то и дело подливали им в стаканы то водки, то виски, то чего-нибудь ещё.       Спросив у пары футболистов, не видели ли они Джоша, и получив отрицательные ответы, Мона подумала, что, может быть, он ушёл домой, чтобы проспаться и отдохнуть.       — Ищешь Паркера? — раздалось у неё над ухом. Ввиду маленького роста, все вокруг были выше Моны раза в два. И поэтому любое неожиданное появление какого-нибудь человека сзади вызывало у девушки невольный испуг. Мона вообще боялась высоких людей, честно говоря.       Обернувшись, О’Коннелл увидела перед собой Джона Гилберта: он в открытую рассматривал её и пьяно ухмылялся.       — Предположим, — скрестив руки на груди, ответила она. — И что дальше? Начнёшь опять читать мораль, что Джош мне не пара? — Джон фыркнул и вновь посмотрел на девушку.       — Делать мне больше нечего, О’Коннелл, — сказал он. — Просто решил помочь, — Гилберт сделал глоток пива из стакана. — Видел я твоего принца, — продолжил Джон, — ушёл в сторону уборной. И ушёл не один, а с девушкой, — улыбнулся парень. Что-то было до отвратительного отталкивающее в этой улыбке, что-то мерзкое и лживое. Мона чувствовала, как эта улыбка въедалась ей в кожу, царапалась, оставляя невидимые, но такие большие и незаживающие раны.       «Ты слишком идеальна, я не люблю таких. И тебя я тоже не люблю». Эта сказанная Джошем фраза проносилась в голове, как ураган, смывала всё хорошее, как цунами. Построенный в голове образ идеального Прекрасного Принца и счастливого конца с вечной любовью рухнул, как карточный домик. «Неужели это значит, что и я не Принцесса?», — подумала Мона.       — Видимо, да, — пробормотала она себе под нос. Джон внезапно почувствовал лёгкий укол совести: не стоило ему разрушать воздушные замки Моны вот таким образом.       Но что сделано, то сделано. Мона рассеяно кивнула Джону и устремила свой взгляд в сторону коридора, где были уборные. «Может, всё это не правда? — подумала она, медленно направляясь к месту назначения. — Может, Джон специально сказал это мне?». Естественно, вероятность того, что Гилберт специально издевался над Моной была довольно велика, но О’Коннелл не собиралась верить Джону на слово и в слезах бежать домой. Мона хотела доказать, наверное, не только Джону, но и самой себе, что она не была молчаливой и безвольной девчонкой. Она могла идти до конца. И в этот момент она должна была узнать правду.       Пока она шла к злополучному коридору, то всё никак не могла отделаться от мысли, что Джош предпочёл уйти куда-то с совершенно другой девушкой после какой-то глупой и бессмысленной ссоры. Мона пыталась не верить в то, что Паркер ей наговорил; но где-то на задворках сознания она знала, что Джошуа не любил её так, как любила его она. Да и, в конце концов, может быть, он всё-таки не был тем Прекрасным Принцем?       Не был.       У Моны упало сердце, когда под тусклым светом лампы коридора она увидела два силуэта — мужской и женский. Прошло несколько секунд прежде чем О’Коннелл сообразила о том, что нужно было спрятаться, если она хотела узнать, кто это действительно был. Логики в таком решении было мало, но больше Мона ничего придумать не могла. В конце концов, это ведь мог быть и не Джош!       — Ты видела? — послышался мужской голос. В тот самый момент сердце Моны разбилось. Это был голос Джоша. Того самого Джоша, о вечной любви с которым она мечтала.       Мона просто глупая, глупая девчонка. Паркер прямо в лицо сказал ей, что не любил её, но она всё равно продолжала думать, что это было не правдой. Продолжала оправдывать это нетрезвостью Джоша, продолжала верить, что он всё ещё что-то чувствовал к ней.       — Видела что? — ответила ему девушка.       Мона почувствовала, как к глазам подступали слёзы.       Женский голос принадлежал Изабелле Флемминг. Изабелле, с которой Мона выросла, Изабелле, которой Мона доверяла больше, чем себе. Изабелле, которая не уставала повторять, какой прекрасной парой были Мона и Джош.       Лучшей и единственной подруге Моны.

Изабелле.

      Именно ей.       Когда О’Коннел услышала голос Джоша, то ей показалось, что её сердце разбилось вдребезги. Но это, чёрт побери, было не так больно, как теперь. Предательство Джоша Мона бы перенесла. Она бы это пережила и смогла бы вновь в кого-нибудь влюбиться и, может быть, нашла бы своего Прекрасного Принца, с которым бы поцеловалась на Эйфелевой Башне. Это было бы куда проще, чем пережить предательство Беллы.       «Как она могла так поступить?» — вертелось в голове, пока Мона со всей силы сдерживала вырывающиеся наружу рыдания. Она зажала рот рукой и уже собиралась убежать, чтобы где-нибудь спрятаться и вдоволь наплакаться, как вдруг услышала:       — Показалось, что видел Мону, — сказал Джош. Послышался тяжёлый вздох Изабеллы.       — Неужели ты всё ещё о ней думаешь? — недовольно проговорила она. — Я думала, — Флемминг провела пальцем по щеке парня, чего Мона не видела, — что помогла тебе забыть её.       — Не в этом дело, — поморщился Паркер. — Родителям до усрачки нужна доля в бизнесе О’Коннеллов, — Мона почувствовала, как её разбитое сердце начало разбиваться ещё больше, на ещё более мелкие кусочки. — А легально получить её они смогут только, если я женюсь на этой ботаничке, — парень сплюнул прямо на пол, а Изабелла в ответ рассмеялась.       — Как же ты её ненавидишь, — сказала она, — а она так тебя любит… — протянула Флемминг. — Только о тебе и говорит. Выдумала, что она — Принцесса, а ты её Прекрасный Принц, — прыснула девушка.       — Идиотка, — хмыкнул в ответ Джош. — Если бы не деньги её родителей, хрен бы я с ней даже говорил.       — Да кому вообще нужна такая? — спросила Белла. — А знаешь ещё что? — сказала она. — Мона всё боится, что ты сорвёшь её «цветок», — проговорила Флемминг, гнусно улыбаясь.       — Ей это не грозит, — ухмыльнулся Паркер. — Но я очень бы хотел сорвать твой цветок прямо здесь и сейчас, — чуть ли не промурлыкал он.       Моне стало невыносимо не хватать воздуха.       Она знала, что должна была бежать, как только услышала голос Джоша, бежать так далеко, как возможно. Бежать, чтобы на следующий день вновь надеть свои розовые очки и продолжить бегать вокруг Паркера и Флемминг. Бежать от проблемы как можно дальше и быстрее. Бежать, чтобы иметь хоть видимость того, что её мечта когда-нибудь сбудется.       Но бегала Мона плохо. Да и, видимо, больше не могла. Она слишком долго жила в своём прекрасном воздушном замке и слишком долго была слепой. Мона не хотела видеть настоящее лицо своего молодого человека и лучшей подруги. Моне было проще смотреть на всё сквозь пальцы.       «Паркер не стоит тебя! — кричал Джон Гилберт во время их последней ссоры. — Он самый последний мудак, как ты этого не видишь, Мона?! Он тебя не любит! — Джон тогда затих на несколько минут после того, как Мона, не выдержав нападок друга, влепила ему пощёчину. — Он не любит тебя, — повторил Гилберт после нескольких минут молчания, — но тебя это, видимо, совсем не заботит. Глупая ты, Мона».       Глупая ты, Мона. Смертельно глупая.       О’Коннелл, услышав негромкий стон подруги, наконец, сообразила, что нужно было уходить. Она достаточно услышала. Ещё не хватало ей подслушивать, как близкие люди предавали её, занимаясь сексом.       Близкие ей люди. Мона выбежала из того злополучного коридора с раскрасневшимся лицом и дрожащими руками. Но Мона выбежала не на улицу, а в главный зал бара. Туда, где вечеринка продолжалась и все продолжали жить своей обычной жизнью, совершенно не зная, что жизнь Моны О’Коннелл только что закончилась. Её мечта превратилась в прах, и всё уже точно летело под откос.       Разве?       Разве Джош стоил того, что Мона так страдала? Да, у неё были к нему чувства, да, она мечтала, что они проведут всю жизнь вместе. Но в глубине души Мона знала, что Паркер не был надёжным. Паркеру были нужны вечеринки, алкоголь, дикие танцы, секс. Всё, что Мона была не в состоянии ему дать. Но, видимо, Белла могла справиться с этой задачей лучше, раз уж она взялась за Джоша.       И тут, внутри у обычно спокойной и рассудительной Моны начала закипать злость. Бешеная, горячая злость.       Изабелла всегда была ветреной. Но Мона никогда бы не подумала, что Флемминг была способна на предательство. Сколько дней и ночей они провели вместе, рассказывая друг другу самое сокровенное — и всё это, как оказалось, было фальшивкой. Белла оказалась фальшивкой. Мона невольно сравнила Беллу с невкусной конфетой в красивой обёртке: смотря на внешнюю оболочку, так и хотелось скорее съесть эту сладость, которая, в итоге, оказывалась отвратительной на вкус. И тогда оставался только смятый цветной фантик, который потом забрасывали в мусорную корзину.       «Вот и Беллу пора забросить в мусорную корзину», — зло подумала Мона. Она даже как-то себе удивилась: О’Коннелл никогда раньше не позволяла себе так плохо думать о ком-то. Но теперь всё изменилось за считанные минуты. Мона ненавидела людей, которых час назад боготворила.       Теперь она понимала, как глупо вело себя, бегая за Джошем и слушая все советы Беллы.       Неужели всё заключалось в деньгах? Неужели Мону никто не мог любить просто так? Почему они так уверены, что нет?       «Потому что я скучная, — пронеслось в голове, — скучная и обыкновенная. Я зациклена на учёбе, математике, своей семье — а это никому не нужно. Я не вешаюсь на каждого первого встречного, я не выпиваю несколько рюмок водки просто ради спортивного интереса по средам — я этого не делаю. Я только и делаю, что мечтаю о том, чего никогда не будет».       Разбитое сердце Моны начало вновь собирать себя по кусочкам. И не из-за того, что она успокоилась, а потому что она злилась. Ей хотелось раздолбать этот бар, хотелось подраться с Беллой, хотелось быть той, кем она никогда не была. Мона всегда была готова прийти на помощь всем вокруг, с легкость прощала даже самые тяжёлые обиды, первая приходила мириться после ссоры, даже если не была виновата, во всём слушалась родителей, почти никогда не врала и готова была отдать людям всё, что у неё было — кем её это делало? Хорошей девочкой. Принцессой. Мона никогда не делала никому ничего плохого, всегда старалась обойти любой конфликт стороной. Мона никогда не нарушала правила. (Кроме, конечно, сегодняшнего вечера, когда она сказала маме, что просто пойдёт ночевать к Белле, родителей которой почти не бывало дома. Но об этом София, естественно, знать не должна была).       Моне осточертело. Она в жизни не говорила этого слова, но теперь оно вертелось у неё в голове на повторе. Надоело, достало быть хорошей во всём. К чему привела её «святость»? К тому, что её предали два близких человека? А не пойти бы им и «святости» Моны куда подальше? Она устала всем угождать. Если она продолжит быть такой же безвольной тряпкой, то к двадцати годам от неё ничего не останется. А Мона хотела бы ещё пожить. И пожить лучше, чем на данный момент.       Пора было сделать что-то из ряда вон выходящее. Что-то, чего ни Джош, ни Белла никак от Принцессы Моны не ожидали. Что-то, о чём Мона потом могла бы или горько жалеть, или безумно гордиться.       Мона не скучная. Мона не ботаничка. И Мона устала быть правильной.       «Пошла к чёрту, слабачка», — пронеслось у О’Коннелл в голове перед тем, как её сознание отключилось. Потухло, словно спичка — за считанные секунды.       Это был самый первый и далеко не последний раз, когда психическое расстройство Моны О’Коннелл дало о себе знать и взяло над девушкой верх. И отсюда не было пути назад. Совсем.

***

      Первым, что почувствовала Мона, когда проснулась, была ужасная, отвратительная головная боль.       Издав громкий стон, Мона еле-еле заставила себя открыть глаза. Тёмно-серый потолок, который, наверное, когда-то всё-таки был белым, и огромное жёлтое пятно на нём было первым, что Мона увидела. Это утро уже было полно открытий.       — Водички? — голос резанул уши; Моне показалось, что человек стоял прямо над ней и кричал ей в ухо. Она поморщилась, понимая, что ей тоже придётся разговаривать. А она совсем не представляла, как ей это делать, ведь даже открыть рот у неё не было сил.       — Ага, — тихо проговорила О’Коннелл, делая над собой усилие, чтобы хотя бы ответить. Это получилось у неё легче, чем она думала. От сказанного слова голова не разболелась сильнее. Может, она даже двигаться сможет? Мона медленно, стараясь не вызвать тошноту — она читала, что так надо двигаться, когда тебе плохо — повернула голову и увидела перед собой молодого парня, который с интересом её рассматривал.       — Чтобы выпить воды, надо хотя бы присесть, — парень сказал это уже тише, видимо, понимая, как плохо было Моне. Она вздохнула, пытаясь подняться, но затея провалилась: как только О’Коннелл захотела изменить положение своего тела, то у неё сразу закружилась голова. — Давай помогу. — Парень помог Моне подняться, делая это медленно и аккуратно, всё время смотря ей в глаза, чтобы хоть немного понять, в каком она была состоянии. Хотя, он и так прекрасно знал, как она себя чувствовала. Хреново.       — Спасибо, — прохрипела Мона, когда немного привыкла к сидячему положению. Голова кружилась немного меньше, молотком внутри черепа стучали уже тише, а тошнота отступила. О’Коннелл взяла из рук парня стакан и начала пить из него воду, которая была с чем-то смешана. На вкус показалось, что она пила клубничный сок.       — От похмелья, — пояснил парень, всё ещё стоя рядом с девушкой. — Тебе получше? — Мона тихонько кивнула головой и подняла глаза на незнакомца. До неё только дошло, что он сказал.       — От чего? — спросила она.       — От похмелья, — Мона поперхнулась и закашлялась. Парень хмыкнул. — Первый раз напилась, да?       — Что я сделала? — отозвалась Мона. — Напилась? — в голове начала вертеться мысль, что Принцессе такое поведение не подобает. Напилась? И где — в баре в Южном Бронксе! Какой стыд!       Незнакомец присвистнул и сел на диван рядом с Моной.       — Что, — начал он, смотря на неё, — совсем ничего не помнишь? — О’Коннелл покачала головой. — Тяжёлый случай, — усмехнулся он.       — Ты заказала два шота водки, — сказал парень, — их, видимо, было достаточно. Ты залезла на стол в центре бара, — у Моны покраснело лицо от этого рассказа, — и начала танцевать, а потом твой танец перешёл в стриптиз. — Девушка ахнула. — Не бойся, раздеться ты не успела, — поспешил успокоить её парень, — у тебя заел замок на юбке, и ты решила, что, раз юбка не снималась, значит, что всё остальное должно остаться нетронутым. — Мона облегчённо вздохнула.       — Это не всё, — продолжил брюнет, — потом ты начала допивать за всеми пиво, а это уже дало совсем другой эффект. — Мона вопросительно посмотрела на парня.       — Какой? — только и смогла сказать она.       — Ты начала вешаться на всех подряд, — ответил незнакомец. — Тебя вовремя успели оттащить от парня, который собирался увести тебя в переулок и отыметь. — Мону перекосило. И совсем не от крепких и грубых выражений парня, а от своего отвратительного поведения. Неужели на неё так пагубно влиял алкоголь? Так влиял, что она совсем ничего не помнила? Хотя, последнее воспоминание было, вроде, ещё до того, как она напилась.…Да это уже и неважно. Хоть и пугало девушку. Как можно было совершенно ничего не помнить?       — Какой кошмар, — Мона закрыла лицо руками. Она опозорилась на всю школу. Она опозорила себя и свою семью. Какой ужас!       — Да ладно тебе, — сказал парень. — Я и похуже видел. — Мона взглянула на него и вздохнула. — А, понял, — он откинулся на спинку дивана, — репутацию себе испортила? — О’Коннелл кивнула. — Поверь мне, это не так уж и плохо, — парень посмотрел на девушку, — репутацию невозможно испортить так, чтобы не осталось никого, кто бы всё ещё тебя любил. А если твои друзья отвернутся от тебя после вчерашнего, — добавил он, — значит, они не должны быть в твоей жизни. Значит, что они тебя не заслуживают.       — Правда? — спросила Мона. Ей уж становилось легче, — спасибо волшебному лекарству — а этот незнакомец всё больше её заинтересовывал.       — Как пить дать, — ответил он. — Да по ним и видно, что они — дерьмо последнее, — сказал парень, — прости, конечно, но никто из них даже не пытался оттащить от тебя того футболиста. Они просто стояли, смотрели и смеялись, — уже тише проговорил он.       — А кто оттащил? — Мона была шокирована ещё больше. Что вообще происходило?       — Я и официант, Кит, — сказал парень. — Мы положили тебя здесь и закрыли на замок дверь, — продолжал он. — Кит ушёл после смены, а я спал вон на том стуле, — указал он в угол комнаты, — ты же заняла мою кровать, — улыбнулся он, а Мона улыбнулась ему в ответ. Просто, потому что она захотела.       — Прости, — проговорила она. Парень махнул рукой.       — Ничего страшного, — сказал он, — мне не в первый раз спасать пьяных, хороших девочек от отморозков. Здесь у нас это уже не новости, — добавил он.       — Спасибо, — сказала Мона. — Спасибо тебе большое. — Она коснулась его ладони, а парень взглянул ей в глаза. Мона в них растворилась. Глаза незнакомца были чёрными, как ночь — и такими же притягательными и загадочными. Моне показалось, что ничего красивее в своей жизни она не видела.       — Не за что, фея, — сказал он. — У тебя зелёные глаза и светлые волосы, — пояснил он, — я всегда думал, что только феи так выглядят. — Мона почувствовала, как покраснела, только теперь уже не от стыда.       — Спасибо, — прошептала она.       — Кстати, забыл представиться, — вдруг сказал парень, — я Честер Джун.       — Мона О’Коннелл, — ответила девушка, улыбаясь.