Дорогая Эмэ!

      Проснулась я от духоты — на ночь Холси захлопнул ставни, и утреннее солнце накалило комнату, словно теплицу. Поднявшись на локтях, я потянулась, ощущая навязчивую пульсирующую боль в затылке, и огляделась.       Хэссла в комнате не было. Около кровати на тумбочке стоял свежий завтрак… да ладно, шучу, ничего, конечно, там не стояло. Мерзавец даже не открыл мне окно.       Поднявшись, я порылась в сумке в поисках обезболивающего, и, к счастью, поиски мои увенчались успехом. После я прижалась ухом к двери, пытаясь услышать, что происходит в доме, но снаружи было тихо. Улучив момент, я решила внаглую пошариться в спальне Хэссла, покуда у меня была такая возможность. Знаю, это подлость, но иметь пару тузов в рукаве мне теперь хотелось больше, чем когда-либо.       С виду здесь всё было как обычно: кровать, одежный шкаф, комод, простые вещи вроде расчески и флакона с духами. В шкафу висели простые, едва ощутимо пахнущие порошком рубашки, пиджаки и брюки, в комоде лежало такое же простое белье и разные мелочи вроде запонок и зажимов. Как я и ожидала, комната Холси была такой же скучной, как и он сам. От нечего делать я покрутилась в кресле и оглядела стол, за которым оно стояло. Помимо ноутбука и нескольких неприметных мелочей, тут были листки с записями красивым круглым почерком: какие-то номера, цифры, фамилии, непонятные адреса и величины. Тоской повеяло еще сильнее, я подергала ручки ящиков стола. В одном лежали провода и какая-то электроника, два других были заперты.       Безуспешно поискав ключ, я вздохнула и решила оставить затею с обыском, когда моё внимание привлек один листок, подсунутый под крышку ноутбука.       Поразмыслив, большим ли преступлением будет прочесть, я решила, что сегодня я плохая, и вытащила его. На листке тем же почерком, что и в других записях, были выведены ноты. Вся страница была исписана ими, это явно не был рисунок из забавы, кто-то записывал мелодию.       Всего секунда потребовалась мне, чтобы сообразить, и, послав к чертям приличие, я откинула крышку ноутбука. У придурка даже не было пароля, а на весь экран была развернута страница браузера. На удивление, на ней не было нот, которые хозяин ноутбука, по моему спешному заключению, списал оттуда. Нет, на странице была открыта вкладка электронного дневника, я подавила приступ хохота и вчиталась:       «Пришлось убить всю ночь, но, кажется, ту самую мелодию, что стучала в голове весь вчерашний день, удалось записать. Не знаю, вышло ли, и не узнаю — наиграть ее не на чем. Проклятая затея со спектаклем выматывает меня до смерти, давно я не ощущал себя так уныло. Как долго все они будут решать, что я должен делать и как жить? Почему я все еще позволяю им это? Я знаю, что сам виноват, но после всего у меня просто нет больше сил сопротивляться».       Призадумавшись, я снова взглянула на листок. Музыке я никогда не училась, и потому напеть мелодию, что была записана, не могла. Однако после прочитанного — только теперь — меня укололо чувство стыда за то, что я влезла в жизнь Хэссла и, как оказалось, даже немного в душу.       Аккуратно вернув лист на место, я закрыла ноутбук и побрела в душ.       В равной степени благодаря прохладной воде, свежему воздуху и обезболивающему головная боль и похмелье отступили. Вытерев волосы, я подвела ресницы, переоделась в свою одежду и спустилась на кухню. Холси был там один, он готовил себе омлет.       — Доброе утро, — проскандировала я, забираясь на высокий барный стул рядом со стойкой. — Не знала, что ты умеешь готовить.       — Я живу один, если ты уже забыла, — отозвался он.       — Как спалось? — непринужденно поинтересовалась я.       — Ужасно, — ответил он. — Родители уехали смотреть кампус, так что у тебя есть время покинуть мой дом.       — Хотя бы накорми меня завтраком, — вздохнула я. Хэссл пораженно обернулся на меня, лопатка в его руке на мгновение стала похожей на холодное оружие.       — Проклятье, Бехан, ты пьешь мою кровь уже почти сутки без перерыва на обед, может, хватит?!       — А может, ты уже, наконец, поймешь, что до твоей крови мне нет никакого дела, а я просто хочу обеспечить свою работу максимальным уровнем комфорта? — вздохнула я.       Гневно засопев, Холси переложил свой омлет в тарелку и полез в холодильник за новым яйцом.       — Поешь и свалишь, — отрезал он.       — Ладно, — сдалась я. — С беконом, если можно.       Пока Хэссл, уверена, материл меня на чем свет стоит в своих мыслях, я на некоторое время зависла в своих. С нашими бесконечными склоками я совсем забылась, и теперь в голове у меня всплыло одно воспоминание, которое топорщилось среди прочих, не давая покоя. Из-за нахлынувших событий я не имела возможности расспросить об этом Хэссла сразу, а после из-за ссор и попыток одержать психологическую победу над ним попросту забыла. Теперь же снова вспомнила, и обстановка была подходящей:       — Как твой отец назвал меня, когда встретил в аэропорту? — задумчиво произнесла я. Вскинув голову, Холси замер перед плитой.       — Эми… — протянула я, вспоминая. — Эмма?       — Эмэ, — коротко произнес он.       Я подняла взгляд. Со спины я не могла угадать его эмоций, но его голос в ту секунду даже не был похож на его. Он притих, в мгновение осип, словно Хэссла секунду назад огрели кирпичом по голове, и из него вышла абсолютно вся спесь, язвительность и… гнев?       — Что это? — спросила я.       — Он просто перепутал, — кашлянул Холси. — Я всего раз назвал твоё имя, вот он и не запомнил толком.       — А что это за слово — Эмэ? Имя? — допытывалась я.       — Я не знаю, — отрезал Хэссл. — Ешь и проваливай.       Он поставил передо мной тарелку с омлетом, сделанным, кстати, отменно, учитывая, что он был приготовлен мужиком. Я налила себе чашечку кофе и присела, умолкнув, чтобы занять рот пищей.       Холси ел стоя, прислонившись к кухонной стойке и держа тарелку на весу. «Ну, что за неуклюжая оглобля», — подумала я, от нечего делать пялясь на него.       Скрестив ноги, Хэссл стоял, положив локти на микроволновую печь за своей спиной, и чтобы вывезти эту позу, ему пришлось немало сгорбиться. Судя по всему, он неудобно помещался абсолютно везде, для таких нескладных людей не производили ни мебели, ни кухонной утвари. Признаться, я преувеличивала его худобу, он казался худым в сравнении с мускулистым, спортивным Алексом, на деле же был просто поджарым и стройным, но мне, влюбленной некогда в первого, второй казался каким-то недомужиком.       Я невольно зацепилась взглядом за его длинные пальцы, держащие тарелку, уцепившие вилку, как дирижерскую палочку. Пялясь, я всё же, наконец, нашла в его внешности плюс. Бытовые, простые вещи он проделывал с некой утонченностью, неподдельным изяществом — несвойственным им, и казавшимся мне неуместным — но, тем не менее, изяществом. Он был таким нескладным на первый взгляд, но каким-то образом умудрялся складываться и функционировать до того ловко, что, глядя на него теперь, я невольно засмотрелась. Это словно был сложный и неказистый на первый взгляд аппарат — а механизмы, несомненно, вид искусства — который вдруг включался и перебирал шестеренками, образуя на удивление цельное действие. Всё же при внешней незамысловатости, Холси не был простаком — и это не было для меня новостью, я лишь никак не могла уловить причину.       — Какие планы на завтра? — спросила я. — К чему мне готовиться?       — С чего ты взяла, что свободна на сегодня? — вскинул бровь Хэссл. И снова я отметила, что проделал он всю свою гримасу весьма грациозно, даже несмотря на то, что забил рот едой до отказа.       — Ты с таким упорством вышвыриваешь меня из своего дома, что я все время забываю, что нужна тебе, — невозмутимо отозвалась я.       — Вечером будь готова, родители хотели культурно отдохнуть, — вспомнил он. — Наверняка потащат тебя со мной.       — Культурно отдохнуть, — обрадовалась я. — Надеюсь, это будет что-то вроде цирка или дегустации вин, а не оперы? Твои родители ведь не снобы?       — Мои родители — из высшего круга, — нехотя объяснил Холси. — Они проводят время не так, как твои…       — И что же это, позволь уточнить, не так с моими родителями? — возмутилась я.       — Позволь не уточнять, — процедил он. Я обиженно умолкла. Говорить так о моей семье Хэссл не имел никаких причин, а главное, никакого права!       — Я не знаю, что именно они выберут, но на всякий случай, Бехан, — сделал паузу он. — Умоляю, хотя бы изобрази приличный вид.       — Да чем тебе мой вид не приличный? — взорвалась я, отбрасывая вилку.       — Культура и твое тряпьё несовместимы, — поморщился Холси. — Джинсы эти… они тебе большие что ли? Ты вообще в курсе, что такие огромные дырки на коленях — это просто моветон?       — Да неужели? — притворно улыбнулась я. — И какого же диаметра дырки позволяет твой хваленый этикет? Холси ошарашено вскинул брови.       — Никаких дырок, — произнес он, чеканя каждое слово, словно объяснялся с ребенком. — Никаких джинсов, Бехан. Я, разумеется, пожалею о том, что говорю это, но: ради бога, сделай вид, что ты хоть что-то понимаешь в правилах этикета. И купи себе платье. Я молча протянула руку, намекая на то, что пора раскошелиться.       — Мы это оговаривали, — покивала я. — Все мои расходы с целью впечатлить твою родню — это твоя забота.       Хэссл вздохнул и похлопал себя по карманам шорт. Ничего не обнаружив, он без слов проследовал из кухни. Через минуту, в которую я с аппетитом и едва ли не мурчанием уплела остаток своего омлета, он вернулся. После всего сказанного курить ему фимиам за его готовку я совершенно не была намерена, хоть готовка и была отменной. Не ровен час прилетел бы ещё один камень в мой огород — я готовить практически не умела.       — Держи. — Холси протянул мне серебристую карточку. — Все уведомления приходят мне на сотовый, потратишь хоть цент без дела — я узнаю.       — Кем ты меня мнишь, Хэссл? — скривилась я. — Я не нищенка и не воровка! Мне твоих денег даром не надо, всё, что ты оплачиваешь — часть твоего же собственного аттракциона невиданной лживости.       — Здорово, что ты покушала, — отметил Холси, я осеклась. — Вкусно было?       — Да, — непонимающе промямлила я.       — Тогда проваливай, проваливай отсюда, давай, давай, — настойчиво затыкал меня в спину он.       Я испустила гневный вздох и слезла со стула. Отыскав все забытые накануне вещи, я, не прощаясь, вышла из дома. К моему удивлению около входа уже дежурило такси. Мгновение повыбирав между недоумением, злостью и облегчением, я выбрала последнее и села в машину.       Получасом позднее на мой сотовый пришло сообщение от Хэссла. Он сухо выдал адрес магазина, даже не подписав, почему я должна пойти именно туда. Я решила послушаться, тем более что он явно представлял, куда потащат нас его родители, лучше, чем я.       Наказав таксисту ехать прямо по адресу из сообщения, я помчалась через весь город в обратную сторону, буквально слыша звон денег, который Хэссл терял на этом такси, и едва различимый скрип его зубов.       Сам магазин я едва нашла. Он находился в торговом центре, на верхнем этаже и выглядел так, что я ни за что не вошла бы туда, приди я сюда по своей воле. Это был один из тех томных бутиков, освещаемых софитами, всё внутри было задрапировано золотистым шелком, а манекены — отделаны бархатом. Две девушки поприветствовали меня несколько сухо, но вежливо и спросили, к какому поводу я готовлюсь.       Было настолько скучно, что я едва не брякнула «к похоронам», но вовремя одумалась. Изъявив желание выбрать наряд для культурной программы, я мысленно приготовилась к всевозможным пыткам, но все оказалось куда приятнее. В роли бархатного манекена теперь выступила я, а девицы, явно не наигравшиеся в куклы в детстве, принялись таскать из погребов разноцветные тряпки, как только осознали, что я действительно платежеспособна.       За час я перемерила столько шмотья, что каждое новое платье заставляло согнуться под своей тяжестью. Каждый раз меня демонстрировали самой себе и спрашивали «вам нравится?», а я не знала, что ответить, потому что мне всё нравилось, но я понятия не имела, насколько «по этикету» я одета, и оценит ли мои старания Хэсслова венценосная семья.       — Вы так загрустили, мэм, вам не нравятся платья? — участливо спросила одна из девушек, усевшись напротив меня на мелкую круглую табуретку.       — Нравятся, — грустно отозвалась я. — Но я всё никак не могу выбрать. Мне надо их впечатлить, понимаете? — Я решила признаться девице честно, она выглядела довольно приветливой. — Что мне надеть, чтобы показать, что я — не сельская курица?       — Какая же вы сельская курица? — расхохоталась девушка. — Мэм, уж простите, но на сельскую курицу вы никак не тянете. Знаете, я бы сказала, у вас лицо… одухотворенное! Я молча улыбнулась. Судя по тому, как родители Холси отзывались о его якобы учебе на пианиста, одухотворенность у них там не в чести.       — Боюсь, одного этого мне будет мало. У вас есть что-нибудь совершенно шикарное? — заговорщическим тоном спросила я.       — А насколько вы стеснены в средствах, мэм? — так же хитро отозвалась девица, наклонившись ко мне.       — Абсолютно не стеснена, — улыбнулась я.