Дорогая Эмэ!

      К шести часам я сидела дома, готовая к культурной программе настолько, насколько была способна. Такси обещали подать прямо ко входу, так что мне ничего не пришлось делать, я только накручивала волосы и расчесывала их, снова накручивала и снова расчесывала. Через час сего действа не выдержала моя мама, она подошла позади меня, критически оглядывающей себя в зеркало, и улыбнулась.       — Ты, видно, волнуешься, — отметила она. — Этот молодой человек тебе так нравится?       — Плевала я на него, — отмахнулась я. — Мне нужно понравиться его семье. Мама удивленно вскинула брови.       — Кажется, настал тот самый момент, когда я перестала понимать молодежь, — призналась она. — Дай-ка сюда, ты сейчас их сожжешь. Она перекинула прядки моих волос назад и стала по очереди накручивать их на плойку, а затем подкалывать на затылке.       — У меня такие негустые волосы, — уныло произнесла я.       — Зато смотри, какой красивый шоколадный цвет, — утешила меня мама. — Давай-ка начешем вот тут, чтобы было объемнее.       Моя мама работала свадебной стилисткой, и в вопросах прически я могла довериться ей полностью. Она собрала у меня на затылке премилый пучок из локонов, выпустив два по сторонам. Объявив, что теперь я прекрасна «как бутончик», мама посадила меня в такси и расцеловала на прощание. Я глядела в зеркало заднего вида всю дорогу: на бутончик я, конечно, не тянула, но с румяными щечками и длинными ресницами и впрямь стала посимпатичнее.       Таксист привез меня к театру Орфеум, расположенному неподалеку от побережья, прямо рядом с фешенебельным замкообразным отелем Пибоди. Я ни разу не брала там номеров, хотя Алекс и обещал мне невероятные романтические выходные в спа и ночь в номере люкс, да так и не исполнил обещания. В театре бывать доводилось, пару раз я вытаскивала родителей на различные постановки, когда вдохновение совсем оставляло меня, и мозг требовал подзарядки искусством. У входа меня ждали Джуди и Освальд.       — Реджина, ты выглядишь просто потрясающе! — неподдельно обрадовалась миссис Холси. — Какая красота, повертись, ну-ка, дай взглянуть на прическу! Борясь со смущением, я крутанулась.       В ее словах была доля правды, платье, что продали мне девицы из бутика, было настолько шикарным, что даже меня взял восторг. Я не шибко любила красный цвет, но оттенок, который был теперь на мне, пришелся мне по вкусу — глубокого благородно темно-алого цвета платье сидело на моей слегка худощавой фигуре как влитое. Бюстье облегало верх так, будто вещицу шили специально на меня, а полупрозрачная ткань, покрывающая ключицы, была расшита красными нитками, имитирующими бутоны розы. Я не знала, по этикету ли такая длина юбки, но, кажется, слышала где-то, что подол ниже колена — это успех. К тому же восторженные взгляды Джуди и мистера Холси подтвердили — с нарядом я угадала.       — А где Лейтон? — смущенно спросила я, чувствуя, как мой рот не привык к этому слову.       — Наверху, занимает нам места, — покивала Джуди. — Ты слышала, что у вас тут всего три дня дает концерты Джошуа Белл? Белла я знала, хоть в музыке и не была сильно сведуща, а потому радость и удивление вышли достаточно достоверными.       — С ума сойти, разве на него можно так просто попасть? — ахнула я.       — Мы решили шикануть и выкупили приватную ложу, — ответил Освальд. — Когда ещё доведется послушать музыку в такой чудесной компании? Я заулыбалась и поспешила вместе с ними ко входу.       Хэссл действительно оказался внутри. Я зашла в нашу навороченную ложу последней и на мгновение получила возможность оценить его реакцию на мой внешний вид. Конечно, он остался невозмутим, его взгляд говорил что-то вроде «да, вот как-то так и надо было».       — Ты любишь музыку, Реджина? — спросил Освальд, садясь по правую руку от сына.       — Да, — кивнула я. — Правда я плохо в ней понимаю, я больше… по живописи.       — Ты рисуешь? — отозвалась Джуди, она опустилась в кресло около меня. — Замечательное увлечение, так успокаивает нервы, должно быть.       — Нет, — на автомате ответила я. «Молчи, мать твою, засунь подальше свои никому не нужные мысли», — орало моё подсознание, но рот его уже не слушал.       — Нет, это вовсе не успокаивает, — невольно размыв фокус, проговорила я. — Наоборот: будоражит всё внутри, заставляет испытывать эмоции, которых не испытываешь просто так, в повседневной жизни. После каждой картины я без сил.       Я и не заметила, как ложа замолкла, слушая меня. Опомнившись, я качнула головой и глупо пожала плечами. Джуди что-то довольно пробурчала, разглядывая сцену в бинокль, а я заметила пристальный прищур Хэссла, обращенный на меня. Создалось впечатление, что он оценивал сейчас мои слова, стараясь понять, лгу ли я, но мне, говоря по правде, было все равно, поверит он или нет. Это была минутная слабость: разговоры о живописи всегда приводили к чему-то подобному с моей стороны — я ненавидела, когда рисование называли «увлечением».       Белл опоздал на тридцать минут, никто особенно не удивился. Когда свет погасили, я расслабилась: официально разрешено было молчать. В темноте я бросила взгляд на профиль Холси, сидящего по левую руку от меня, и снова вспомнила о листке с нотами, что нашла в его комнате. После того случая я усомнилась в мысли, что Хэссл лгал о своей учебе на пианиста — в музыке он, кажется, смыслил — но именно в эту секунду я поняла, что ошибалась на все сто. Его затуманенный взгляд был прикован к сцене, пальцами он вцепился в подлокотник, а веки едва заметно подрагивали от переливов скрипки. Мне почудилось, что заговори я с ним сейчас, он и не услышал бы.       Холси явно не замечал, что я смотрю на него, потому что, заметив, опять собрался бы в точку, как он обычно это любил делать, но сейчас он весь был словно заострен — и весь в сторону сцены. Глянув на его руку, лежащую совсем рядом с моей, я увидела, что от запястья до небрежно закатанного на локте рукава она вся покрылась мурашками. И от этого зрелище на мгновение пошла мурашками и я.       Не зная, что мною движет, я сглотнула и медленно провела по его руке, достигая кисти, а следом скользнула пальцами между его пальцев. Очнувшись только через пару секунд, Хэссл кинул на меня удивленно-сердитый взгляд, а я едва заметно качнула головой в сторону сидящей справа от меня Джуди. На лице Холси отразилось понимание, и, даже не проверив, смотрит ли она, он отвернулся.       Музыка была просто божественной. Я иногда слушала классику (редко), это бывало нечасто (пару раз в жизни), но каждый раз (ладно, единственный) меня брало какое-то смутное чувство умиротворения и печали. На глазах невольно выступали слёзы, а тело норовило подняться в воздух.       Где-то между Вивальди и Глюком я почувствовала, как Хэссл машинально сжал мои пальцы в своих, а, опомнившись, нахмурился и высвободил руку. Объявили антракт, Джуди и Освальд поспешили взять шампанского, я попросила тоже и осталась около Холси, который, подперев подбородок рукой, пялился в партер.       — Тебе нравится? — спросила я, хотя прекрасно знала ответ.       — Да, неплохо, — коротко ответил Холси. — Кстати, спасибо, что вняла моему совету о приличном виде, но, Бехан, три сотни баксов? — Он хмуро посмотрел на меня.       — Я его даже не выбирала, — отмахнулась я. — В том магазине, что ты прислал, меня одели какие-то леди.       — Они втюхали тебе самое дорогое, — устало произнес Хэссл, закатывая глаза.       — Тебе не нравится, как я выгляжу? — проницательно спросила я.       — Нравится, — на автомате выдал Холси, через мгновение он открыл глаза и зорко глянул на меня с раздражением. — Я имею в виду, ты выглядишь подходяще. Но в следующий раз думай головой, прежде чем тратить столько денег.       — Не будь брюзгой, — отозвалась я. — А не то я пожалуюсь Джуди, что ты жадина.       — Да ты вообще умеешь что-то еще делать, кроме этого, — тихо протянул он, снова прикрыв глаза. Я не удостоила его ответом, а тем временем в ложу вернулись Джуди и Освальд.       — Реджина, Лейтон, вы поругались? — вдруг спросила она.       — Нет, с чего ты взяла? — оживился Хэссл.       — Сидите, как на иголках весь вечер, — объяснила ему мать. — Что такое?       — А чего ты ждала? Не будем же мы миловаться при вас, — коротко отрезал Холси.       — Реджина совсем загрустила, — участливо подметила Джуди. После она наклонилась к мужу и что-то тихо сказала. — Знаешь, Лейтон, — обратилась она снова вслух. — Если ты такой стеснительный, пожалуй, стоит нам с папой оставить вас с невестой наедине.       — Ну, что вы, не нужно! — ахнула я. — Миссис Холси, это ни к чему, Лейтон просто шутит…       — Мам, что за безумные идеи, — нахмурился в сотый раз за вечер Хэссл.       — Ерунда, у меня всё равно разболелась голова, — отмахнулась Джуди, поднимаясь. — Держи, Реджина, я взяла тебе бокал. Хорошо проведите время!       Наказав это, она поставила передо мной шампанское и подхватила сумочку, вслед за ней поднялся и Освальд. Хэссл проводил родителей взглядом, в котором читалось сразу всё, и молча повернулся к сцене, когда оба они вышли из ложи.       — Может, возьмем такси? — участливо спросила я, подождав с минуту.       — Неплохо бы, чтобы такси взяла ты, а я хотел бы дослушать, — отозвался он.       — Чёрта с два, — пожала плечами я и откинулась на спинку сидения, взяв бокал. Белл снова заиграл, послышались кратковременные аплодисменты.       — А ты не думаешь, что твои родители могут сейчас взять еще одну вип-ложу и наблюдать за нами в бинокль? — спросила я просто от скуки, разглядывая сцену через бокал. Холси выпрямился и посмотрел на меня.       — Что? — спросила я, а он тем временем переложил себе на колени мои ноги. — В их стиле, да? — догадалась я.       — Ещё как, — процедил он, наклоняясь ко мне.       Я невольно вскинула голову навстречу ему, но целовать меня, хвала небесам, ему в голову не пришло. Проведя носом по моей щеке, он уткнулся мне в шею, а я замерла, не в силах что-то предпринять. Так близко ко мне Холси еще ни разу не был, и это определенно не доставляло мне никакого удовольствия, от непривычки и неожиданности я порядком разнервничалась.       — Не сиди, как труп, — раздраженно прошептал он мне на ухо.       Меня окутал его, без сомнения, очень даже терпимый запах, руку Холси продолжал держать на моем бедре, его нос снова коснулся шеи — моей самой что ни на есть эрогенной зоны — и я почувствовала, как дыхание сбилось. Мышцы словно свело, а на глазах невольно выступили слёзы отвращения и стыда.       — Я не… уверена, что готова к такому близкому контакту, — сдавленно пропищала я.       Подняв руку, я неуклюже погладила его по волосам, запуская пальцы, а после переместила руку ему на шею, оттуда — на скулу, сам он приблизил лицо к моему.       — Мы так не договаривались, — прошипела я ему в лицо.       — Я знаю, мать твою, — прошипел Хэссл в ответ, а после наклонился, и я почувствовала его дыхание на своих губах.       Бежать было некуда. Целовать его я совершенно не хотела, но моё тело отчего-то в ту секунду приняло сторону врага. От осознания этого мне вмиг стало ужасно противно, захотелось оттолкнуть его от себя и бежать прочь — всё-таки, продаваясь, я не учла того, что по натуре совершенно не была продажной. И в тот момент, когда я почти смирилась с происходящим и приготовилась наутро устраивать скандал и требовать повышения, Холси вдруг вздохнул, словно ему поплохело, и снова уткнулся мне в плечо.       Темнота спасла нас, я снова погладила его волосы и сделала вид, что обнимаю его, на деле же я как можно сильнее вонзила ногти ему в плечо.       — Нет, я не могу, — проговорил он, а я, услышав это, невольно ослабила хватку.       Музыка на фоне стала такой трагической, что мне стало грустно. Так как роскоши уйти мне не было предоставлено, я лишь взяла свободной рукой бокал с шампанским и большими глотками стала отпивать оттуда всё содержимое.       Посидев ещё с минуту около меня, Холси осторожно откинулся на спинку, я даже в темноте заметила, как он побледнел, а в глазах, казалось, промелькнула пелена слёз, впрочем, скорее всего, мне это только казалось.       Саму меня колотила крупная дрожь, я даже не ожидала, что будет настолько мерзко. Я не могла объяснить, почему — Холси был обычным мужиком, он приятно пах и прилично выглядел, но отчего-то подпускать его к себе мне совершенно не хотелось. То ли от осознания моего ужасно глупого положения в этом спектакле, то ли просто от мысли, что он заплатил мне и теперь может делать всё, что захочет, лишь бы спасти легенду. Но я не была готова на всё ради его вранья, я лишь согласилась… А на что я, собственно, согласилась?       Когда мы оговаривали условия, он только объяснил мне временные рамки и примерное времяпрепровождение, что будет ожидать меня в этих рамках, а о том, на что он готов пойти, чтобы не терять лица, он ничего не сказал.       — Холси, завтра я хочу получить оставшуюся тысячу, — шепотом проговорила я.       — Что? — непонимающе повернулся Хэссл, отвлекаясь от музыки.       — Я хочу стопроцентный аванс, — произнесла я. — И я лишаю тебя права забрать деньги даже при условии, что не справлюсь. Если ты откажешь или еще хоть раз посмеешь угрожать мне, я сворачиваю балаган.       Долгим взглядом он, должно быть, сверлил меня в ту секунду, но я не удостоила его ответным. Глубоко вздохнув и явно мысленно проорав от злости с минуту, он снова развернулся к сцене.       — Подай знак, если сказанное до тебя дошло, — напомнила я.       — Деньги получишь послезавтра, — ответил он. — Завтра я даю тебе выходной.