Дорогая Эмэ!

      — О, Реджина, Лейтон, — потерла лоб Джуди. — Простите, если мы помешали… Она глупо захихикала, и я осознала: они приняли нашу драку за неожиданно нахлынувшую страсть.       Как только в глаза ударил свет, я почувствовала, что сейчас расплачусь. Пускай, плевать мне было на мудака, но всё сказанное им только теперь, кажется, достигло мозга сквозь пелену алкоголя, и смысл слов дошел в полной мере.       — Я устала, — резко бросила я, поднявшись с дивана. — Если не возражаете, я пойду спать, Джуди.       — Конечно, милая, — понимающе покивала та.       Я, не глядя на Хэссла, поднялась наверх, в его спальню и заперлась там, а присев на кровать, не смогла сдержать слёз. Как же безумно я устала от него, от его бесконечных нападок — мне даже не было стыдно за всё, что я наговорила, до таких чертей меня выбесила его суперспособность создавать склоку на пустом месте.       Хэссл — было именем для него. Его нужно было так назвать при рождении, вписать это имя ему в паспорт и набить на лбу. Пускай больше он не просит меня не называть его так — только так отныне я и буду звать его наедине и за глаза. Чёртов склочник.       Однако не прошло и десяти минут, как в дверь настойчиво поскреблись. Я не успела привести себя в порядок, а светить перед козлом своим зареванным лицо не хотелось, поэтому я не торопилась открывать. Только умывшись и припудрившись, я отперла дверь, Холси молча вошёл в спальню и закрыл за собой. Его левая щека горела огнем, мне даже стало не по себе оттого, что его родители могли это заметить. Но спрашивать я, конечно, не стала.       Запершись в ванной, он умывался там с полчаса, после вышел и, не раздеваясь, улегся на подоконник, накрывшись пледом. Я, так же не раздеваясь, улеглась на кровать, даже не расстилая её. Казалось, Холси уступил только, чтобы лишний раз со мной не говорить. Желание было обоюдным, и я прикрыла глаза, ощущая навязчивую боль от пролитых недавно слёз. Но спокойно уснуть мне было не суждено.       — Поставь будильник часов на семь, чтобы выметалась отсюда до того, как они проснутся, — проронил Хэссл, не открывая глаз.       — Нет, — коротко ответила я.       — Что значит «нет»? — судя по звуку, Холси поднялся на подоконнике.       — То и значит, — отрезала я, обернувшись на него. — Нет.       — Бехан, ты не понимаешь? — прищурился он, садясь. — Я не хочу тебя здесь видеть.       — Да мне плевать, — отозвалась я. — Я здесь исключительно ради денег, а они мне нужны. Так что можешь поставить будильник и сам проваливать отсюда в семь утра, кроме тебя, у меня в этом доме и проблем-то нет. Отрешенно опустив голову назад на подушку, он закрыл глаза.       — Смотрю, втянулась, — процедил он. — Врать научилась лучше, чем я.       — Да что ты! Это просто невозможно, — осадила я. — Ты заврался так, что и сам наверняка уже веришь во всё свое вранье, вот и не замечаешь. И заставляешь всех на свете лгать ради твоей прихоти. Ты настолько лживый, что распространяешь ложь вокруг себя спорами, Холси.       — Заткнись, — просто отозвался он. — Не хочу слышать твой голос, уйми его.       Его присутствие словно мешало мне жить. Через четверть часа я почувствовала навязчивую духоту и поднялась, чтобы открыть окно. К сожалению, прямо на нем располагалось минное поле из оскорбительных брюзжащих бомб.       — Что тебе надо? — недовольно проговорил укрытый по самую шею Холси, открывая один глаз.       — Мне жарко, — буркнула я.       — Ляг обратно и потерпи, — поморщился он. — Я не собираюсь из-за тебя спать на сквозняке.       — Ты можешь провалиться спать прямо в ад, — предложила я. — Я ни секунды не расстроюсь, думаю, как и твоя семья.       Шумно вздохнув, Холси спустил ноги и вперился взглядом мне в лицо.       — Не тронь мою семью, гопница, — процедил он. — Ты ни слова не имеешь права о ней говорить.       — Да они меня уже больше любят, чем тебя, — фыркнула я. — Ты же ни с кем сладить не в состоянии, даже с собственной родней. — «Гопница» снова заставила злобу вскипеть в жилах, и я непроизвольно продолжила: — еще и подружке своей нервов, небось, вымотал…       Я дернула окно, но Холси схватил мою руку и сжал ее, не давая раскрыть ставню.       — Отпусти!       — Черта с два, — ответил он. — Я предупреждаю тебя, Бехан, в последний раз. Не смей говорить об Амаре. Просто не смей открывать свой грязный рот и произносить её имя. Иначе я приложу все усилия, чтобы тебя заткнуть.       — Да кому ты нужен со своей Амарой, — поморщилась я. — Я просто хочу открыть окно! Склоку опять начал разводить ты. Склочник.       — Перестань! — вдруг выкрикнул он. — Чего ты добиваешься?!       — Да чтобы ты уже успокоился, мать твою! — воскликнула я в ответ. — Не смей говорить ему про Амару! Если ты так любишь её, почему же не попросил её сыграть роль? Стиснув зубы, он опустил голову и зажмурился, я рванула окно на себя и гневно процедила:       — Глядишь, пустил бы пыль в глаза, что изменился, и она бы тебя простила? А, Холси? — фыркнула я. — Чёрт тебя дери, что же ты не попросил Амару о сделке?! Он вновь промолчал, и, прежде чем сделать шаг назад, я сделала последнюю ошибку.       — А может, мне спросить у неё? — усмехнулась я. — Хотя, ее нетрудно понять… наверняка у нее уже нашелся кто-нибудь получше тебя, гребаного склочника…       Я не успела закончить. Развернувшись ко мне, Холси окинул меня взглядом, в котором читалась на сей раз не только боль — а просто печать какого-то неясного горя — и сказал всего одну короткую фразу:       — Да нет её. Не поняла ещё?       Я замерла. Он смотрел на меня совсем не так, как секунду назад — я ужасе увидела, что в его глазах застыли слёзы. В этот момент меня словно поразило молнией. И как назло, только теперь я вспомнила, откуда мне знакома её фамилия.       Ну, конечно, этим именем были испещрены все университетские сводки с полгода назад вещавшие о трагической гибели студентки третьего курса Амары Аберкромби.       Закрыв рот рукой, я ошарашено глядела на Хэссла во все глаза, не в силах сказать ни слова. Он больше ничего не произнес, а просто отвернулся, потерев лоб.       — Господи, Холси, — прошептала я в ужасе. Мои глаза наполнились слезами быстрее, чем я успевала подумать обо всех тех вещах, что говорила ему — все они теперь виделись мне в новом свете.       — Боже, какая я дура, — проговорила я, в отчаянии бегая глазами по полу.       Бесконечные уколы, напоминания, ворошение старых ран — я-то думала, раны вроде моей от расставания с Алексом. Но в душе у Холси была рана намного больнее, явно ничерта не зажившая, судя по его бледному лицу каждый раз, как речь заходила об Эмэ. Мне стало настолько стыдно, что я ощутила нехватку воздуха от ужаса, какой отвратительной дрянью я была все эти дни.       — Холси, прошу, прости меня, — попыталась я, кашлянув от накативших слёз, но он качнул головой.       — Уходи, Реджина, вызови себе такси и проваливай, — проговорил он, не глядя на меня. — Я сам объяснюсь с родными, деньги оставь себе. Просто исчезни.       У меня не хватило совести сказать ему что-то ещё, потому я просто поспешно вышла из комнаты, а как только дверь за мной захлопнулась, отчаяние и стыд захлестнули с головой. Я сделала несколько шагов до подоконника и, опустившись на него, закрыла глаза, позволяя слезам скатиться по щекам.       Чёрт подери, как можно было быть такой идиоткой? Такой слепой на оба глаза — ведь Холси ничерта не умел скрывать эмоций, у него словно приступ случался каждый раз, когда кто-то просто будил хоть одно воспоминание о ней! Я вспомнила, как он побледнел, когда его отец только произнес имя Эмэ — а я взяла это имя и всадила ему в самое сердце столько раз, сколько успела. От осознания, рыдания накатили ещё сильнее, я закрыла лицо руками и заплакала в голос. Он никогда не простит мне этого, никогда.       Не то чтобы я так сильно нуждалась в его прощении — но сама мысль о том, что я так обошлась с живым человеком — пусть и не самого лучшего качества — снедала изнутри.       Больнее всего было оттого, что я хотела этого. Искала повода задеть его, напомнить, уколоть — и он явно это понял, потому и не простит меня никогда.       А я почему-то боялась. Боялась взглянуть в глаза его матери и признаться, что лгала ей — почти во всем. И словно по мановению волшебной палочки на этаж поднялась Джуди. Она застала меня в таком виде, что я вряд ли смогла бы сообразить ещё одну ложь вдогонку ко всей, что уже насоображала, Джуди подошла ко мне.       — Реджина, — участливо и обеспокоенно позвала она. — Ты плачешь? Что случилось, дорогая?       Я не смогла сказать правды. Не сейчас, я слишком раздавлена чувством вины, чтобы навлечь на себя ещё чей-то гнев. Но и лжи толковой придумать не было сил.       — Я поругалась с Лейтоном, — проревела я. — Очень сильно, наговорила ему очень обидных вещей.       — О… — Джуди сочувственно поморщилась и села рядом. — Ну, что ты Реджина, вы обязательно помиритесь.       — Нет, он меня никогда не простит, — от всего сердца выдала я, заходясь в кашле. — Я знаю.       — Конечно, простит, — уверенно ответила Джуди. — Ты так переживаешь! Ты ведь любишь его. И он это знает, я уверена.       Да уж, это мне по заслугам. Такое утешение было хуже, чем совсем никакого, потому что Холси как никто знал, что я совсем его не люблю. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как Джуди гладит меня по спине, и позволила себе выплакать всю нервозность, что скопилась в теле от этого долгого неприятного дня. Дверь комнаты Хэссла вдруг распахнулась, он спешно вышел и замер, уткнувшись взглядом в нас обоих. Я вскинула голову, пронзительно глядя на него, и обида за Холси накатила с новой силой: его глаза покраснели явно не от усталости, в руках он держал бутылку вина, а шёл, по-видимому, за штопором.       — Лейтон, — только и успела окликнуть его мать, а по моей спине прошелся липкий ужас. Если она только скажет хоть слово о моей мнимой обиде, попытается помирить нас — он будет вынужден простить меня у неё на глазах. Но я просто не могла позволить ему унизиться настолько сильно.       — Уходи, я не хочу тебя видеть! — перебила я Джуди, неотрывно глядя ему в глаза. И словно он этого ждал, Хэссл развернулся и быстрым шагом ушел назад в комнату.       — Реджина, — разочарованно ахнула Джуди. — Ну что же ты… Я снова расплакалась, пряча лицо в ладонях, а она вновь стала гладить меня по лопаткам.       — Не плачь, милая, ты же видела, Лейтон тоже очень расстроен. Люди не расстраиваются, если ссорятся с теми, кого не любят.       О, да, Лейтон расстроен, да вот только из любви кое к кому другому. Любви, которую я старательно пыталась вытащить из него и как следует потоптать каблуками.       — Давай-ка я постелю тебе в гостевой, ладно? — просила Джуди. — Вы оба отдохнете, а утром поговорите на чистую голову. Хорошо, Реджина?       Какой же она, чёрт подери, была милой! В ту секунду мне стало стыдно ещё и перед ней — даже не за ложь, а за то, что я не была её сыну тем, кем она так хотела бы меня видеть. Она была так счастлива за Холси, искренне считала, что я ему опора, но все опоры, что он кое-как сотворил себе сам, я только перерубила, считая себя бесконечно правой и справедливой. И теперь даже я сама не могла себя за это простить.       Джуди спустилась, чтобы приготовить гостевую, а я робко постучала к Хэсслу. Он не отозвался, даже не произнес ни звука, я прижалась губами к щели и приглушенно проговорила:       — Холси, я забыла рюкзак у тебя на подоконнике, дай мне только его забрать. Через пару секунд мертвой тишины дверь открылась, и Хэссл протянул мне мой белый рюкзачок.       — Послушай, я… — начала было я, но стоило мне взять рюкзак в руки, Холси захлопнул дверь и запер её на защелку.