Дорогая Эмэ!

      Напрасно я ждала, что утром обида и боль меня отпустят, а солнце излечит душевные раны. Настроение поутру у меня было паршивым.       Неизвестно, почему, за завтраком, который снова услужливо приготовил мне Лейтон (теперь уже не из заботы, а из сочувствия), я вдруг вспомнила про то дурацкое предсказание, что нагадала мне Джуди в одну из наших первых встреч. Конечно, я позабыла половину, поэтому, не стесняясь, напрягла голову Холси.       — Ты помнишь, что там было после обручального кольца? — вопрошала я, пока он морщился с набитым ртом.       — Реджина, я очень грустил тогда и, скорее всего, был в говно, — оправдывался он. Я отмахнулась.       — Вроде бы что-то про дальнюю дорогу, ты помнишь? Можно этот отпуск считать дальней дорогой?       — Можно, — покивал Лейтон, намазывая тост плавленым сыром.       — Чёрт возьми, стоило это записать! — сетовала я. — Я точно помню, что Джуди нагадала какого-то плохого друга, ревнивого и неверного мудака, я тогда ещё подумала, что это про тебя. Холси обиженно вскинул голову, укоряя меня одними глазами — рот был занят.       — Помню, там много раз встретилось слово «скандал», я еще сразу подумал, что это точно сбудется, — выдал он.       — И король червей! — вспомнила я. — Нужно спросить у твоей матери, что это значит.       Да уж, имя ревнивого неверного мужика, по совместительству плохого друга я теперь знала наверняка. В отличие от вчерашней Реджины, которую одолевали уныние и слезы, сегодняшняя Реджина была полна гнева.       Увлеченная всевозможными сентиментальными крючками, на которые цеплял меня Алекс, я слегка потеряла нить, забыв, с кем на самом деле имею дело. И на что я вообще рассчитывала? Алекс был человеком без двойного дна, все его желания всегда были написаны у него на лбу, но мне, к несчастью, показалось, что я прочла что-то на его лбу и на этот раз.       На деле же он подцепил меня ровно тем же самым затасканным способом, что и в прошлый раз, а я так обрадовалась, что даже не заметила, насколько хладнокровно он решил за меня, где мне быть. «Решил вернуть тебя туда, где тебе самое место»! И надо же — я ведь сообразила это, когда бросала упреки ему прямо в лицо перед отлетом, и так быстро позабыла о догадке. Алекса не интересовало, простила ли я, хочу ли я попробовать снова, он за нас обоих принял решение о разрыве — за нас обоих это решение изменил.       Теперь даже идея отпуска с Холси не казалась мне больше утомительным делом, ведь после него мне было ровным счётом некуда возвращаться. Да и что уж греха таить, по правде говоря, я готова была проводить время с кем угодно, чтобы только забить в себе проклятую надежду, которой я позволила родиться, встретившись с Алексом снова и пойдя у него на поводу.       Я слышала мысль о том, что люди расстаются лишь однажды — и если однажды это случилось, значит, ничего путного не выйдет — порочный круг расставаний, схождений и расставаний вновь никогда больше не окончится. Обеспечивать себе подобную качку я не была намерена, так что весьма хмурой стала строить планы на оставшиеся недели, лишь гадая, что я измыслю по возвращении в Мемфис, чтобы не потерять лицо.       После завтрака мы отправились на экскурсию в Халеакалу, местный Гранд-Каньон, где палило, словно в духовке, а под ногами на протяжении сотни миль перекатывался терракотового цвета жесткий хрустящий песок. Машина высадила нас примерно за пять миль, которые нужно было пройти пешком, чтобы узреть главную достопримечательность — жерло вулкана, который, собственно, и составлял почти весь наш остров. Я надеялась, что на вершине будет попрохладнее, и не ошиблась — чем выше мы поднимались, тем разреженнее становился воздух, а пик, который уже виднелся впереди, заволокло туманом.       — Халеакала в переводе с местного языка значит «Дом солнца», — важно поведала Джуди, которая в спортивной одежде, с завязанным хвостиком выглядела почти моей ровесницей. — Жители верили в то, что когда-то бог этого места заточил здесь солнце, чтобы сделать день дольше.       — Островитянам тоже не хватало часов в сутках? — усмехнулся Лейтон.       — Разумеется, они же жили на вулкане, — ответил мистер Холси. — В последний раз он извергался в конце восемнадцатого века, по их меркам — совсем недавно. Полагаю, они были не прочь продлить жизнь хотя бы на несколько часов в сутки.       Мы с Лейтоном стали отставать, Освальд и Джуди пошли вверх, чтобы подождать нас у привала через пару десятков метров. Холси все время тормозил, скинув рюкзак с плеча и неся его в руке. Наконец, он гневно бросил его на землю, зашипев, и запрыгал на одной ноге. Я остановилась.       — Что с тобой?       — Надо было надеть носки… Чёрт, — выругался он, стаскивая задник своего узкого длинного башмака. Я сочувственно поморщилась, глядя на содранную кожу на его лодыжке.       — Погоди-ка. — Я порылась в сумке и достала листочек пластыря. — Держи, заклей.       Он снова чертыхнулся, прыгая на одной ноге и пытаясь налепить ровно, а я невольно усмехнулась, глядя на его движения почти заботливо. Проклятье, да с чего это меня вдруг стали умилять такие простые вещи, как натёртая пятка?!       — Спасибо, — отозвался он, поправляя обувь. — Кажется, лучше. Мы продолжили путь, когда я, сама не зная, что на меня нашло, вдруг кашлянула:       — Послушай, Холси, твоя мама вчера заметила, что ты не очень-то ласков со мной. Как думаешь, может, стоить укрепить легенду в шатком месте?       — Это как, например? — вскинул брови он.       — Ну, скажем, можешь меня пообнимать или еще что-нибудь в этом роде… тебе виднее, что твоя родня считает убедительным. Лейтон подозрительно сощурился:       — Это правда сказала моя мать?       — Нет, это мне вдруг захотелось, чтобы ты меня почаще трогал, — саркастически рассмеялась я.       — Ладно, надо быть поласковее — буду поласковее, — сдался он, пожимая плечами.       Его очередное согласие вновь умилило меня, ну до чего же этот Холси покладистый! Боже, я ведь на что угодно его могла бы раскрутить, будь у меня более хитрый ум и меркантильный интерес.       На привале мы решили выпить по чашке чая в местном малюсеньком кафе, расположенном около подъемников. Я вспомнила про гадание, о котором хотела спросить у миссис Холси, к моему удивлению, несмотря на Маргариты, память у нее оказалась отменной.       — Я помню твою последнюю комбинацию, — сверкнула глазами Джуди. — Джокер, семерка и червовый король — превратность судьбы, связанная с хорошим, благородным, но упертым мужчиной. А еще скандал.       Упертый благородный мужчина! Я мгновенно вспомнила; тогда я решила, что речь идет об Алексе. Кого же предрекли мне карты, так подозрительно точно предсказавшие всё остальное? Неужто, благородным хорошим парнем мог быть Холси?       Нет, мне уже не хотелось спорить с тем, что он был вполне себе благородным, да и плохим человеком язык не повернулся бы его назвать. Слово «упертый» могло быть проиллюстрировано его фотографией в словаре Уэбстера, но всё же не верилось, что Лейтон мог играть настолько важную роль в моей жизни, что его мне предсказало гадание на долгосрочную судьбу.       Впрочем, решила я в тот же момент, все это могло быть и совпадением. А если даже и нет — «благородный, хороший, но упрямый мужик» было всё-таки слишком расплывчатым определением, чтобы вписывать туда одного многострадального Лейтона.       — Скандал, — протянула я вслух, чтобы не выдавать своих мыслей. — Надеюсь, предсказание не сбудется!       — Ну, отчего же, — возразил Освальд. — Если скандал как-то связан с хорошим, благородным мужчиной, возможно, это к лучшему. Так ведь, Лейтон?       — Что? — отвлекся тот от созерцания своей чашки. — Говоришь так, будто я должен что-то понять.       — Как знать, — протянул его отец, отпивая чай.       Через час с небольшим мы, наконец, добрались до вершины. Здесь было почти холодно, ветер пробирал до костей, а воздух был до того разрежен, что слегка покруживалась голова и заложило уши.       — А давайте сделаем фотки, — вдруг предложил Холси, сунув маме в руки камеру. — Реджина, иди сюда.       Он напялил на меня свой спортивный бомбер, обняв со спины, и поцеловал в щёку, пока я, наверное, заливалась краской, но, кажется, на здешнем холоде это осталось незамеченным. Лейтон исправно выполнял мой наказ, проявляя ласку на публику, а я старалась лишний раз не подтаивать от его горячих чмоканий в висок. Щёку исколол его шершавый подбородок, от куртки, пропахшей его духами, и объятий стало опасно тепло, мной овладело странное чувство, нечто между азартом и испугом — а такая смесь частенько толкает на отчаянные поступки. Джуди закончила щелкать, а Лейтон наклонился ко мне и едва слышно произнес:       — Ты плохо подыгрываешь, Реджина, или ты уже забыла, ради чего мы тут выкаблучиваемся?       Признаюсь, в этот момент во мне взыграла обида. Что-то внутри меня отчаянно хотело поверить в то, что ласка, которую проявлял ко мне Холси, была настоящей, но я позабыла: всё, что мы, по сути, делали — это лгали всем без разбору направо и налево.       Развернувшись лицом, я взяла Лейтона за воротник и привлекла к себе, поднимаясь на цыпочках, чтобы достать до его губ, и к собственному удивлению поняла, что он этого, кажется, ждал.       На том основании, что он позволил мне обнаглеть, я обнаглела. Притянув его за плечи, я поцеловала его так, как всегда целовала Алекса: представляя, что мне надето самое лучшее платье, волосы лежат идеально, задница похудела, а веснушки исчезли куда-нибудь сами собой — словом, представляя себя в самом лучшем виде из возможных. Так я всегда чувствовала себя увереннее, а мужчины это обычно чувствовали, и подобный подход сулил успех.       — Ох, чёрт подери! — удивленно выругалась позади меня Джуди и торопливо стала снимать ещё.       Лейтон, кстати, не выглядел сбитым с толку, он наклонился ближе, обняв меня обеими руками, и целовал в ответ, кажется, совершено не вспоминая о том, что кому-то там по привычке хранит верность. От разреженного воздуха, наплыва чувств и дающей знать о себе недавней травмы моя голова совсем закружилась, и Лейтон мягко поймал меня под талию, прислонив к защитному поручню и свесив над склоном. Приоткрыв глаза, я оторвалась от его губ, пораженная до глубины души той невероятной красотой, что нас окружала — а я и не заметила, на фоне чего решила сделать фото. Ярко-рыжие горы, словно фигурные ореховые пудинги с шоколадными дорожками темного вулканического песка и сливочной пеной из тумана и облаков, будто кто-то сверху закрутил миксером в крутые волнообразные валуны.       — Как красиво, — пролепетала я.       — Ага, — кивнул Холси, даже не взглянув.       Я бросила быстрый взгляд в сторону родни, даже не потрудившись сфокусировать его, а следом внаглую обняла Лейтона за шею, целуя опять. Уж не знаю, представлял ли он кого-то на моем месте или нет, но в ту секунду мне было плевать — мне действительно нравилось целовать его, хоть мозг мой ещё и не успел сформировать причину.       Ещё никогда легенда не была так надежна, как теперь.       По пути домой я размышляла, полулёжа у Лейтона на коленях на заднем сидении внедорожника. Да, пора было признать, что мы немало привыкли друг к другу, хоть с момента заключения сделки прошло всего три недели. Я и Холси не только сумели поладить, но и более того — кажется, в чем-то сроднились. Однако теперь меня куда пуще начал беспокоить тот факт, что я занимаю чужое место.       Да, заботу обо мне (Амаре) я Холси спустить, быть может, ещё могла, но настоящую непритворную нежность ко мне (Амаре) — уж точно нет. Нет, нет и еще раз нет — если я позволю себе это, то сделка, что мы заключили, станет даже слишком похожа на договор о найме девушки по вызову.       Была и обратная сторона медали: я отрицала любого вида привязанность к нему по большей части именно от того самого осознания, что всё ещё считала себя лишь костылем на том месте, где когда-то была Амара. Думать об этом слишком долго я себе не позволяла — никакой дружбы или искренней привязанности между нами и не должно было быть. Я ведь и была костылём, и мне даже заплатили за это, так что не стоило впустую занимать голову.       Но где-то в глубине души хотелось на мгновение поверить, что я там, где должна быть.       Сидя в машине, я листала фото в телефоне Лейтона, пока он смотрел в окно, доверив мне столь важную и личную вещь, даже не глядя. Означало ли это, что он тоже привык? На фото мы выглядели очень натурально, улыбались, смущенно, но искренне — оба. Холси по привычке накручивал на палец кончик пряди моих волос, а я разглядывала его расслабленное лицо, волосы, лёгкую футболку с круглым воротом, из которого виднелись худые ключицы. Вашу же мать, он мне нравился.       Да, чёрт подери, пора было признать, что Лейтон Холси нравился мне.       Нравилось проводить время с ним, нравилось с ним говорить, нравилось, как он выглядел, как думал, как себя вёл, даже как врал и изворачивался — во всем это было нечто изящное. Нравилось целовать его, нравилось чувствовать на себе его руки, нравилось прижиматься к его телу, ощущать его запах, нравилось позволять ему трогать себя там, где никому не позволено, смотреть на меня там, где ещё никто не видел. Я вспоминала вечер в Орфеуме, когда от одной перспективы поцелуя с Лейтоном чуть не блеванула — и где теперь была эта Реджина? Где была та Реджина, что морщилась от одного упоминания этого имени? Где была та, что хотела побольнее уколоть его, чтобы заткнуть? Говорившая, что нет человека на всем свете хуже?       Эта Реджина теперь сложила голову, упершись в бок склочника, чувствуя, как он обвивает рукой её плечо, и ощущала спокойствие, которому прежде не было равных.