Дорогая Эмэ!

      Я плохо спала, сквозь сон слышала, как Лейтон встает, жарит что-то, шумит водой в душевой. Даже проснувшись, я не хотела открывать глаз. Ночное происшествие выбило почву из-под ног.       К часу дня всё же пришлось подняться. Холси суетился на террасе, расставляя лежаки, убранные во время шторма. Я не хотела здороваться, но наблюдала за ним сквозь прозрачную дверь. Да, произошло именно то, чего я опасалась и чего, говоря по правде, ждала, ведь это было очевидным: Лейтон так сильно любил Амару, и даже если я и помогла ему отвлечься, это ещё не значит, что он её забыл. Конечно, не забыл, такую любовь забыть невозможно. Останься она в живых — может быть. Но тем, что Эмэ умерла, она словно провела черту. Даже если бы любовь Лейтона к ней не была такой сильной, после смерти он вдвое сильнее тосковал бы о ней. Сейчас тосковал наверняка десятикратно.       Я даже не пыталась спрашивать у кого-то совета, ведь совет мог быть только один: ждать. Разбираться в причинах того, что заставило меня так привязаться к нему за столь короткий срок, и ждать, пока Холси перестанет скорбеть. После — ждать, пока привыкнет ко мне, а потом ждать, пока влюбится в меня, возможно, когда-нибудь хотя бы так же сильно, как в Эмэ — вряд ли сильнее. Но на словах я ни за что не смогла бы объяснить, как тяжело было принять это ожидание.       Если бы с самого начала всё было иначе, если бы я могла показать ему себя другой, хотя бы перебить ту вспышку Амары, что всё никак не гасла у него в голове. Нет, никогда бы этого не было — я не смогла бы привязаться к нему, не зная его настоящего. В дни, когда я соглашалась на сделку и ненавидела всё, связанное с ним, был шанс завладеть его вниманием, но я и в страшном сне не могла представить, что когда-то этого захочу. Теперь я хотела. Внимания совсем другого парня, того, кого уже язык не поворачивался назвать презрительным прозвищем. Того, к кому я вдруг сама стала донельзя внимательной.       Одно я знала точно — это пропащее дело. Лейтон вошёл в кухню и обратил взор на меня.       — Как завтрак? — спросил он. — Тебе вкусно?       Спасибо, воспоминания! Спасибо, вашу мать, за то, что так кстати подкинули мне месячной давности день, в который Холси покормил меня завтраком в первый раз!       — Вкусно, — кивнула я.       — Какие планы? — поинтересовался Лейтон, вороша в чемодане. — Съездим в центр?       — Разве ты не хочешь проводить дни отдельно? — опомнилась я. Лейтон замер, словно что-то позабыв.       — Да… — протянул он. — Да, точно. А ты хочешь? Он вскинул голову, проницательно глядя на меня. Пропащее дело.       — Да, думаю, хотя бы денек друг от друга отдохнуть не помешает, — сдержанно улыбнулась я. — Всё-таки, мы же не помолвлены, чтобы не разлучаться ни на минуту!       Я рассмеялась, слегка натянуто, Холси негромко хмыкнул в знак согласия, продолжая рыться в вещах, а я стала раздумывать, чем бы занять этот бесконечно длинный день без него. Бродя вокруг меня и что-то собирая, Лейтон вдруг остановился и прищурился.       — У тебя засос на шее? — вдруг спросил он. — Откуда? Ощутив кратковременный приступ похолодания в области спины, я кашлянула, тронув шею.       — Что?.. Нет, — отмахнулась я. — Не знаю, наверное, где-нибудь ударилась… Может быть, когда упала…       — Нет, это засос, — приглядевшись, проговорил Лейтон.       — Засос, чёрт подери! Какой же ты догадливый! Это же ты его оставил! — гневно выдала я. Его брови взлетели вверх.       — Я?! — опешил он. — Когда это?! Я вздохнула. Проклятье, именно об этом мне совсем не хотелось говорить!       — Когда припёрся ко мне в постель, вот когда! — плюнула я и отвернулась.       — Когда я… что?! — поморщился Холси, ничего не понимая. — Погоди, ты про это?.. Он схватил пластиковый стул и присел рядом со мной, показывая, что без ответа никуда не уйдет.       — Да, про это, — отрезала я. — Ты думал, что это сон, а это был… не совсем сон.       — Значит, ты… — сообразил Лейтон и тут же обиженно вскинул голову: — какого же чёрта тогда ты меня скинула?!       — Ты назвал меня Эмэ! — выпалила я, мы оба замолкли. Холси с пару секунд удивленно пялился себе в ноги, а после поднял глаза и потёр лоб.       — Да? — глупо переспросил он. — А почему?       — Я-то откуда знаю, — огрызнулась я. — Может, потому, что она тебе снилась? Впрочем, это не моё дело…       — Нет-нет, — вдруг возразил он, а когда я повернулась к нему опять, стушевался, но продолжил. — Я не её… представлял. Я знал, что это ты.       Внутри меня буквально всё заходило ходуном от этих слов. Придурок пришёл ко мне ночью не случайно?! Но вместе с затеплившейся глупой надеждой появилось немало вопросов.       — Знал? — изумленно переспросила я.       — Да, — стыдливо кивнул он. — Я, конечно, был пьян, но не настолько же, чтобы забыть, что она умерла! Я на мгновение замолчала, не зная, что думать.       — А… почему тогда ты не помнишь, как поставил его мне? — вопросила я, ткнув на свой засос.       — Так я думал, мне это приснилось! — справедливо заметил он. — Ты же меня сбросила!       — Глупо вышло, — смущенно проронила я. Холси потёр нос, отводя взгляд. Я набрала побольше воздуха, хоть больше и не тряслась, как раньше, от мысли об этом простом вопросе:       — Почему же ты назвал меня Эмэ? — подняла глаза я.       — Не знаю, — пожал плечами он. — Наверное, я просто привык, что это такое ласковое слово для девушки, которую… Он осекся и деликатно кашлянул:       — Девушки, к которой я проявляю ласку.       Мы оба надолго замолкли. Я знала, что из этого разговора есть два выхода: я кидаюсь ему на шею, он тащит меня в спальню, мы занимаемся изумительным сексом, а после за четверть часа разрешаем оставшиеся мелкие вопросы; и второй. Он подразумевал скомканное бурчание вместо прощания и спешное расхождение по разным комнатам. Догадайтесь, что мы сделали.       Спустя час я прогуливалась по пирсу в центре, уныло разглядывая подплывающие яхточки. Раз уж я сама предложила провести день по отдельности, нужно было выжать из него максимум. Снимать кого-то снова не было никакого настроения, потому я захватила тубус с картиной, про которую напрочь забыла с самого приезда, и купила билет на морскую прогулку на яхте.       К пирсу подплыл внушительных размеров лайнер, и нас стали запускать. Я вошла одной из первых и сразу присмотрела местечко на корме, где можно было порисовать. Погода наконец была отменной — безветренно и тепло, но в меру, и, бросив сумку и тубус, чтобы занять место, я подошла на бар и заказала безалкогольный Мохито. Пока его готовили, я решила прогуляться по корме. Лайнер был белоснежным, как и моё платье сегодня, блестел своими большими белыми боками на солнце, переливался мелкими голубыми флажками на корме. Позади нас оставались мелкие яхточки, мазки цветастых платьев прохожих, сочная зелень пальм и цветущих кустов, резные кремовые, белые и кофейные строения на набережной; впереди сиял бескрайний океан.       «Холси тоже понравилось бы», — подумалось мне, и тут Небеса решили подшутить надо мной снова.       С мелкого трапа, спускавшегося в каюты, поднялся Холси. Я замерла от ужаса, снова увидев его, в ту же секунду лайнер с громким гулом отчалил. А я не могла оторвать взгляда от его лица: едва увидев меня, он не удивился, не опешил, не рассердился и даже не испугался — он рассмеялся! Пропащее дело!       — Холси, это не смешно! — простонала я, подходя ближе. — Почему?!       — Реджина, я тебе кое-что расскажу о долговременной памяти, — заявил он, обнимая меня за плечи. — Помнишь, неделю назад мама сказала, что мы должны съездить в этот круиз? Кажется, мы оба это запомнили.       — И почему мне не пришло в голову тебе позвонить? — усмехнулась я, пока мы подходили к корме.       Вода неслась мимо нашего кораблика, как вихрь, пузырящаяся и грохочущая. Я вспомнила, как какой-то месяц назад я глядела в такой же вихрь, стоя в том же самом платье, едва сдерживая слёзы ненависти к Лейтону. Помнила даже ноющую боль в запястье.       Теперь его рука расслабленно лежала у меня на плече, а сам он щурился, глядя в океанскую гладь, и что-то болтал про хранилище в мозгу. Я больше не боялась его, его общество меня давно не тяготило. Я обожала этот отпуск, и даже к Алексу слегка оттаяла только по одной причине: он втянул меня в эту сделку, которая буквально перевернула что-то внутри меня.       Я смешивала кобальт и умбру тонюсенькой кисточкой, пока Лейтон сидел напротив, положив подбородок на руки, и смотрел. Он молчал уже с полчаса, просто разглядывал, что я делаю. Я невольно смутилась.       — Тебе скучно со мной? — спросила я с усмешкой.       — Нет, — ответил он. — Я не хочу тебе мешать.       — Ты можешь прогуляться по лайнеру, — пожала плечами я.       — Ты не хочешь меня видеть? — вдруг спросил он безрадостно. Я вскинула голову на него и подвинулась, перекинув ногу через скамью.       — Нет, — выдохнула я. — Нет, я хочу. Просто… послушай, нам явно надо поговорить, а я не уверена, что итог этого разговора позволит мне остаться здесь ещё на полторы недели.       — Что же такого может заставить тебя уехать? — изумленно спросил он.       — Лейтон… — начала я, но осеклась и вдохнула. — Что ты делал вчера после того, как я уехала?       — Пытался грустно бухать, вспоминая об Амаре, как это бывало раньше — не вышло, — честно признался он и пожал плечами. — Я слишком счастлив. Счастлив? Уж не я ли приложила руку к твоему счастью? О боже, Реджина, пропащее дело.       — Разве не о ней ты думал все последние дни? — кашлянула я.       — Нет, не о ней, — признался Холси, грустно улыбнувшись. — Все эти дни меня глодало чувство вины — я о ней ни секунды не думаю почти с самого приезда сюда, и мне всё кажется, это неправильно. Казалось.       — Ты не обязан думать о ней, — вырвалось у меня. — Ты достаточно страдал, чтобы не считать себя виноватым!       — Я знаю, — кивнул он. — Мне только с тобой пришло это в голову. Я почувствовала, как защипало в глазах. В этот момент мне вновь стало почему-то жаль себя, я так устала искать потаенный смысл в его словах, что, казалось, надежды уже почти нет. Вздохнув, я потерла глаза и взялась за кисть.       — А как называется твоя картина? — вдруг спросил Холси.       — Не знаю, — мяукнула я, пожав плечами. — Я так много вижу в этом небе, что и не знаю, как вложить в название всё то, что я чувствую. Это же небо, в нём одном уже заключено всё.       — Ну… — протянул он. — Так и назови её «Всё».       Выпрямившись, я посмотрела на него и слабо улыбнулась. Чертовски хорошая идея! Ведь это и было то, что я хотела передать, рисуя это небо. Простоту и наполненность. Всё — это идеально.       — Да, ты прав, — кивнула я. — Назову её «Всё». Моё всё.       Он улыбнулся в ответ, а я могла бы поклясться, что ещё ни разу в жизни не видела на его лице такой улыбки: добродушной, искренней и простой. Без едкости, сарказма, хитрецы и лукавства. Только тепло, которое, казалось, он всегда и излучал, только вот за оболочкой из боли и горечи я не сразу заметила.       Сойдя с лайнера в потемках, мы уже забыли об идее провести день отдельно. Я никогда столько не говорила, сколько сегодня, и никогда не слышала, чтобы Холси столько болтал, но мы не затыкались буквально ни на секунду. Я думала, что, помимо шестеренок, которым он обучался, Лейтон ни о чем не в состоянии поддержать разговор — о, как же я ошибалась! Он знал решительно всё, обо всём, обо всех, я не отрывала взгляда от него весь вечер. Мы без стеснения завалились в отельный бар, чтобы пропустить по бокалу, нам почти нечего было скрывать. Администратор — тот самый, которому нас представляла Джуди — одобрительно хихикал, наливая нам ликер в крошечные стопки. Лейтон пил со мной на брудершафт, уже не стесняясь целовать меня после каждой стопки: сдержанно в щеку, но горячо. Я почти не скрывала того, как мои колени подгибаются от его прикосновений, вытащила его на танцпол, где выяснилось, что мы оба не умеем танцевать, зато отлично умеем целоваться.       Мы как бы играли роль для администратора — нам обоим было совершенно плевать на то, поверит ли другой. Я снова не стеснялась, прижимаясь к Лейтону, желая почувствовать, что он хочет меня, а ещё больше желая прошептать на ухо, как сильно я хочу его; от кольца на пальце вдруг стало так жарко, что захотелось вскинуть руку вверх, чтобы видели все. Он мой. Пусть и только наполовину.       Стало настолько душно, что мы сбежали в открытый зал под кондиционер. Тут было безлюдно, свет наполовину погасили, ленивые официанты ходили мимо с пустыми подносами. И вдруг я увидела впереди блестящий чёрный рояль.       — О боже, Лейтон! — ахнула я. — Ты просто обязан сыграть!       — Нет! — воскликнул он, поднимая руки и смеясь. — Нет, Реджина, ты не заставишь!       — Ты видел, как я рисую, — напомнила я, ткнув пальцем ему в грудь. — Давай, я уверена, у тебя получится!       — Я пьян, как чёрт, — напомнил он.       — Ты три года учился на пианиста, такое не пропьешь! — Этот аргумент он блокировать не смог. Примостившись прямо на крышке, я закусила губу, ожидая.       И он сел за рояль. Я ожидала чего угодно: что он будет играть что-то заунывное или заученное или известное, распетое тысячу раз, чтобы вмиг сорвать шквал одобрительных вдохов. Но его пальцы только коснулись клавиш, и вдруг воздух наполнила быстрая, напряженная, как предгрозовой ветер, мелодия. Холси играл очень быстро и легко, как будто воспроизводил мелодию уже тысячу раз, его пальцы так и бегали от клавиши к клавише, от самых высоких, до самых низких. Музыка перекатывалась, переливалась, становясь то облегченно-грустной, то безнадежно-торжественной.       По всему моему телу бежала дрожь, мелодия была такой эмоциональной, что захватывало дух, а Лейтон, приглядевшись заметила я, даже не смотрел на рояль, он прикрыл глаза, поджав губы и просто нащупывал нужные клавиши под пальцами. Я впала в настоящий ступор от изумления: вот так он играл? Вот так играл и посмел сдаться?       В эти мгновения внутри меня всё переворачивалось: его несуразные длинные пальцы были созданы для того, чтобы играть, весь он был словно для этого сделан. Неказистый аппарат, с которым я сравнила его в начале нашего знакомства — вот теперь он, наконец, включился на нужную частоту — Холси был рожден, чтобы быть музыкантом. И только теперь я поняла, каким в сущности черствым и слепым оказался его отец, который заставил Лейтона отказаться от того, для чего его создала природа.       Он сидел передо мной, полностью погрузившись в то, что до дрожи в пальцах любил, и я чувствовала эту страсть, словно волнами плещущуюся от него по воздуху, она захватывала и меня, прошибала насквозь, заставляла слёзы выступать на глазах, руки — покрываться мурашками. Меня словно парализовало, пока я смотрела на него, такого, каким он в действительности был, но мне никогда не являлся. Сложилась последняя частичка пазла, которой недоставало, словно эта любовь к музыке сцепила воедино все его хорошие черты, вспыхивающие мелкими искрами, теперь я узнала его до конца. И внезапно меня посетила простая и такая чистая мысль: если бы он показал мне себя таким, каким он был, с самого начала — я бы влюбилась моментально.       Передо мной сидел человек, которого ломали все без разбору, стараясь подмять его под свои интересы и идеалы, а он подчинялся, потому что не умел сопротивляться по своей природе. Холси был не бесхарактерным, он был смиренным. Не скрытным, а наученным жизнью скрывать всё, что дорого, куда подальше — растопчут. Не унылым, а сломленным.       Меня вдруг ударило волной стыда — именно сейчас — за каждое сказанное ему резкое слово, за наши глупые ссоры, за каждую мимолетную боль, что я принесла ему. Хотелось упасть на колени и разрыдаться от обиды за него, но, сглотнув, я осознала, что по щекам уже катятся слёзы.       Лейтон поднял голову, набирая последние аккорды, и удивленно вскинул брови, взглянув мне в лицо.       — Холси, это — то, что ты должен делать всю свою жизнь, — пролепетала я, кивая на клавиши.       — Ты плачешь? — удостоверился он, не отрываясь, глядя на меня.       — У меня нет слов, — объяснила я, качнув головой.       И в его взгляде я уловила что-то рушащееся сейчас между нами. Он смотрел без прищура, без подозрительности и настороженности — он больше не боялся, что я обижу его. А я обижала его столько раз, что, казалось, никогда не заслужила бы этого взгляда. Но он все равно был обращен на меня, и я почувствовала ещё одну слезу, скатывающуюся по щеке.       Что произойдет дальше, было, казалось, кристально ясно нам обоим. Лейтон протянул руки ко мне, а я спустилась, неловко садясь на клавиши. Они удивленно мяукнули под моими бедрами, но я уже не слышала их — Холси притянул меня ближе и поцеловал.       Не так, как пару дней назад: в его движениях больше не было резкости и злости, как и в моих — только ослепляющая, сбивающая с ног нежность. Последние рубежи рушились прямо в эту секунду, исчезали мелкие осколки старых обид, недомолвки, стирался из моей памяти образ ненавистного мне змееподобного скрытного Хэссла, и на его месте, словно кустовая роза, распускался образ чистого, благородного, возлюбленного мною Лейтона. Я так и не поняла, когда именно умудрилась влюбиться в него, но теперь это вдруг стало совершенно безразлично, я только чувствовала его крепкие ладони, держащие меня за пояс, и совершенно не боялась, что он вдруг отпустит. Казалось, сейчас я вверила ему свои чувства, поняв, что он за человек, и именно потому, что знала это, не боялась.       Пришлось на минутку оторваться от поцелуя, потому что с моим заложенным от рыданий носом нужно было как-то дышать. Сделав вдох, я прислонилась лбом ко лбу Лейтона и хрипло спросила:       — Что это за музыка, которую ты играл?       — Семнадцатая соната Бетховена, — ответил он просто, как будто оправдывался. — Моя любимая.       — Моя, кажется, тоже, — вырвалось у меня от непомерного желания сказать это о нём. Легко улыбнувшись, Холси обнял меня покрепче и, взяв на руки, усадил себе на колени.       Свернувшись, как кошка, я положила голову ему на плечо и почувствовала, как его руки гладят меня по спине. Такого умиротворения я не ощущала уже очень давно, закрыв глаза, я просто обняла его и мерно делала вдох за вдохом, слыша едва ощутимый запах его духов, который я неясно когда успела так сильно полюбить.