Дорогая Эмэ!

      Наутро я получила сообщение от Алекса: «Прости, что не сказал. Ты же понимаешь». Я понимала и в глубине души была даже рада тому, что рядом с Лейтоном остался хоть кто-то — почти всё своё окружение он теперь ненавидел.       Сборы вещей оказались чем-то более тяжелым, чем я предполагала. Удивительно, насколько плотно сказка, в которую я поверила, вошла в мою плоть, как цепко она держалась в воспоминаниях, которых не было. Я всё время пускала слезу, пока мама и папа подбадривали и ругали меня одновременно. Их реакция тоже была ожидаемой. Бог мой, весь этот исход был предрешён.       В аэропорту мама и Джуди о чём-то хитро шушукались, отец и Освальд демонстративно не общались, я сидела рядом с папой, когда мистер Холси подошёл и нерешительно (что было ему совсем не к образу) выдал:       — Могу я поговорить с Реджиной наедине с пару минут? Папа пожал плечами и молча покинул сцепленные меж собой металлические стулья. Освальд присел.       — Что, хотите извиниться? — спросила я.       — Нет, для этого ещё будет время, — заметил Освальд. — Я хотел спросить, знаешь ли ты номер счёта Слоан, на который Лейтон перечислял деньги?       — Нет, не знаю, — отвернулась я. — Он сам платил с карточки. А что? — снова обратила взор к нему я. — Совесть взыграла? Хотите помочь ей?       — Теперь придется, — покивал он. Я презрительно покачала головой.       — Не нужны ей ваши деньги. Никому, кроме вас, они не нужны.       — Скажем так, это один из шагов к обезвреживанию часовой бомбы моего развода, — кашлянул Освальд. — Почему всё же Лейтон решил, что я не помогу ей? — вдруг повернулся он на меня.       — А почему он должен был решить иначе? — поморщилась я. — Всё, что вы делали с ним — вы делали ради себя. Заставили его заняться тем, что он не любил, решали, какая женщина его достойна, а какая нет. Праздник самолюбования, не иначе. Я по вашим меркам, наверное, худший вариант, так ведь? Освальд удивленно вскинул брови и посмеялся.       — Знаешь, Реджина, — проронил он. — Когда-нибудь мы с тобой будем смеяться надо всем этим.       — Неужели? — недоверчиво поморщилась я.       — Да, когда-нибудь, когда мои родные меня простят, и ты тоже, — покивал Освальд. — Мы вспомним историю знакомства и скажем «как глупо всё вышло!». Но так уж случилось, ничего не попишешь. Все герои этой истории совершили много глупостей и ошибок, никто не исключение. Мы обязательно примиримся меж собой, именно потому, что ошибки — это то, что нас связало. Он поднялся и посмотрел на меня сверху вниз.       — Удачного полёта, Реджина, — произнес он. — Увидимся в Мемфисе.       Следом за тем Освальд пошёл прочь, ко мне на скамеечку вернулся отец. Джуди и мама подошли ближе, по громкоговорителю объявили о прибытии нашего воздушного судна и скорой посадке.       После того, как все по очереди были заключены ею в объятия, Джуди остановилась около меня. Она вытащила из крафтового пакета внушительных размеров коробку и без слов подала её моему отцу.       — Что это? — заглупила я, разглядывая подарок.       — Твоё платье, — напомнила Джуди, заставив сердце пропустить удар. — Мы ведь купили его, возьми, чтобы не пришлось потом переправлять курьером.       — К чему оно мне теперь… — бесшумно выдала я.       — Пригодится, если я хоть что-то понимаю в этой жизни, — улыбнулась Джуди. — Не переживай, Реджина, всё наладится. Я многое говорила тебе, пока ты была здесь, знаю, не всё ты принимала за чистую монету из-за вашей лжи, но я все ещё уверена в том, что делала для вас. Оно того стоило. И если бы можно было отмотать время назад, я всё сделала бы так же. Ты нужна ему. И он тоже это поймет, вот увидишь.       Обняв её на прощание так крепко, как смогла, я поплелась в самолёт. На этот раз было даже не страшно лететь, до того я уже не боялась ничего, что могло бы со мной произойти. Черепаший мини-Лейтон успешно проехал в моем кармане пункт досмотра и помчал так высоко, как никогда не сумел бы вознестись вплоть до своей маленькой черепашьей кончины.       Мемфис встретил дождём и прохладой, выйдя из аэропорта, я вдохнула знакомого воздуха, и меня словно вернуло в реальность. Будто не было всех этих недель на Мауи, будто я только вчера согласилась на сделку с Лейтоном и едва успела переступить порог его дома. Но на поверку всё оказалось иначе. Всё было другим, когда я вернулась домой. Стены дома стали другими, холодная постель казалась незнакомой, чужими были оладьи на завтрак. Я скучала по Лейтону безумно, так, что глаза застилало, а в ушах звенело, казалось, ни на что не было сил, если его не было рядом. Даже копошащаяся в аквариуме черепаха навевала тоску и одновременно тепло, как будто я захватила с собой с острова маленького патронуса Лейтона, обладающего его главной сверхспособностью: недовольно пялиться на мир.       Я со слезами сидела над картиной, вспоминая каждую звёздочку, которую нарисовала в его присутствии. Вспоминала, как он сидел напротив меня на яхте, положил голову на руки и улыбался, а я водила чёртовой кистью по бумаге вместо того, чтобы обнять его и побыть рядом пару лишних секунд.       Вечером в комнату ко мне зашёл отец и позвал вниз для разговора. Спустившись, я присела за стол, папа опустился напротив, мама свернула передник и присоединилась.       — Значит, хочешь поступать на искусства? — спросил отец после минутной паузы.       — Да, — кивнула я. Видок мой вполне подходил для задушевных бесед — я была в нужной степени убита горем, чтобы пожалеть.       — Что ж, — потёр руки отец. — Раз это так серьёзно… чтобы ты не дай бог больше никому не нанималась в эскорт, — он галантно кашлянул, — держи. Он протянул мне маленькую чёрную карточку.       — Что это? — бесшумно спросила я.       — Деньги, — пояснила очевидное мама. — Здесь хватит, чтобы внести платёж за первый семестр, а там посмотрим.       — Вы не против? — ошарашено подняла голову я.       — А что мы можем сделать? — усмехнулся отец. — Ты же всё равно найдешь способ пойти своим путём… Да и какой из тебя экономист, с таким-то умением просчитывать наперед, — по-доброму буркнул он, качая головой.       Я рассмеялась впервые за несколько дней, чувствуя, как слезы мутят взгляд.       Через пару дней я решила, что пора перестать занимать себя депрессивными мыслями, стоило перевести эмоции в продуктивное русло — в творчество. Куда как не в искусство девать страдания? К тому же теперь у меня был серьёзный стимул — близился день вступительных испытаний в колледж Искусств.       Я не знала, как готовиться, потому вытащила портрет Алекса, который хотела везти на экзамен, и принялась расцвечивать его. Кисть не слушалась; походу я вообще разучилась нормально рисовать. Алекс выходил не похожим на самого себя, я стирала краску раз за разом, а к вечеру и вовсе психанула и закрасила следы неудачного апгрейда угольным карандашом. Почему не получалось, я не могла понять до самой полуночи, а стоило часам пробить двенадцать, меня осенило.       Выскочив из постели, я пронеслась до тубуса, который в печали зашвырнула куда подальше, и вытащила Звёздное небо, а после прямо в пижаме села к мольберту. Как я могла достоверно отображать Алекса, если перед глазами двадцать четыре на семь стоял совсем другой образ! Его пологая спинка носа просилась на бумагу под кистью, его прищуренный взгляд, его выгоревшие волосы и поджатые губы.       Я не пожалела ни секунды своего труда. Звёздное небо было чудной картиной, но я все ловила себя на мысли — слишком уж она была пустой. Как будто не хватало в ней какой-то важной детали. Я собрала по кусочкам воспоминание о самом чудесном дне, проведённом на Мауи, восстановила в памяти образ Лейтона, сидящего под звёздным небом за роялем.       И на этот раз рука летала по холсту сама собой.       Оказалось, я помню каждую черточку его лица. Мне редко удавалось рисовать по памяти, обычно я использовала фото или просила позировать, но образ Лейтона, казалось, был запечатлён внутри, намертво впечатался куда-то на подкорку.       К утру я закончила работу. Столько месяцев подряд я глядела на это идеально выверенное небо и не знала, что мешает мне оставить его. Теперь же, в несколько сотен мазков я вписала саму суть, и больше ничего не хотелось добавлять. Холси сидел под бездонным небом, такой, каким я его запомнила. Опустивший голову, прикрывший глаза, не глядя на клавиши рояля, погрузившийся в музыку, в свою самую большую любовь на этом свете. Не было на портрете места ни Эмэ, ни даже мне, только ему и той, что его никогда не предавала.       Я развернула холст, стоило ему подсохнуть, и начеркала позади слово «Всё». Даже иронично, насколько название, подсказанное им, теперь подходило картине. Как будто он знал.