Дорогая Эмэ!

      В день экзамена я собиралась, потихоньку трепеща от волнения. Днём ранее я забрала документы из университета, и теперь путей отхода больше не было. Я вдруг стала пугаться, что меня не возьмут, хотя ни разу раньше об этом не задумалась. Могло ли такое произойти? Ведь я так сильно этого хотела.       Впрочем, желание явно решало в моей жизни далеко не всё, иначе в ней было бы сейчас побольше людей, которых я по своей непроницательности и эгоистичности растеряла.       Накинув самые праздничные вещи, я оглядела себя в зеркало. Я на пути к себе, что может пойти не так? Некому было меня поддержать и сказать, что всё будет хорошо, но, говоря по правде, я привыкала и воспринимала одиночество как наказание.       Ездить в колледж оказалось удобнее, от дома шёл прямой автобус, и я решила, что это хороший знак. Со мной в тубусе ехал Лейтон (ну, хоть где-то). Я даже не задумывалась, когда решила взять его на вступительные — если эти люди хоть что-то понимают в экспрессии, они точно заценят «Всё» побольше портрета Алекса. Перед входом в колледж я ощутила, как трясутся колени. Именно в эту минуту вдруг ужасно не захотелось быть одной.       — Станковая живопись, — робко проговорила я на входе, где распределяли поступающих.       Первые полчаса меня собеседовала какая-то легкомысленная женщина, она гоняла меня по грунтовке, а потом вдруг переходила к Фландрии XVII века, я с глазами филина ошарашено отвечала на вопросы, а потом меня попросили рассказать, кого я люблю из живописцев, и отпустили рисовать. Именно эта часть экзамена пугала меня больше всего. Помимо того, что с десяток ценителей рассмотрели мои холсты, распределяя их по жанрам, как им заблагорассудится, меня отправили в зал, где за шесть или менее часов я должна была изобразить с натуры голову какого-то очень усталого паренька. Он ел яблоко, чем сильно мешал, но по итогу вышло нечто прилично напоминающее его недовольный вид, наверное, потому что в последнее время я стала экспертом в изображении недовольных пареньков.       После я не так удачно, но сносно нарисовала маслом миниатюру в технике пуантилизма, неудачной она вышла потому, что была миниатюрой, а точками рисовать стоило нечто, что можно рассмотреть на расстоянии. Но мой экзаменатор остался довольными выдал короткое «сочно» и отпустил, что-то чиркнув в листе.       Я ревностно собрала свои картины и поплелась вверх по лестнице в кабинет приемной комиссии, чтобы мне вынесли вердикт. Картины попросили оставить у входа, бедняга Лейтон, распятый на подрамнике, не лез, конечно, в тубус, и я поставила его, прислонив к стене. Какая-то девчушка пообещала последить, а я пошла на суд.       — Реджина Бехан, — ответила я на вопросительный взгляд женщины за столом.       Их было трое, она, какой-то мужик, лазающий в бумагах, и секретарша. Главная покивала и взяла у меня из рук лист, где неразборчиво почиркал экзаменатор.       — Мисс Бехан, поздравляю, — проговорила она. — За вас уже внесён платеж, так что нужно только спуститься в финансовый отдел и подписать бумаги.       — Внесён? — глупо переспросила я.       Карточка покоилась у меня в кармане, деньги, что оставила мне Джуди, тоже всё ещё были при мне. Кто же решил меня так порадовать?       — То есть я… принята? — продолжала глупить я.       — Приняты, мисс Бехан, говорю же, поздравляю, — повторила женщина. — Успехов в учебе, до встречи!       Я вывалилась из кабинета, как будто меня облили водой. Видок у меня был такой, что кто-то из ожидающих в сердцах меня приободрил, призывая не расстраиваться так сильно. А я просто бросила взгляд туда, где стояли мои картины, и увидела, что напротив, прислонившись к стене, пялясь неотрывно в собственное изображение, стоит Лейтон. Я подошла нерешительно и встала между ними, показываясь.       — Лейтон, — проговорила я. Он перевёл взгляд на меня, затуманенный, такой, каким я и запомнила его в последнюю встречу. Всё ещё не пришёл в себя?       — Идём, — кивнул он, показывая на улицу.       Лицо его не предвещало ничего хорошего, я подхватила картину и тубус и поплелась следом. Выйдя, я ощутила, как прохладный ветер пробежался по распаленным щекам. Холси молчал. Не так я представляла себе нашу встречу. То, что он пришёл, говорило о… о чём-то. И я никак не могла понять, о чём именно. Молчание затянулось, и я решила поделиться мыслями, раз уж ничего другого не оставалось.       — Что ж… ты от меня сбежал, — неловко начала я, стараясь не дать воли слезам. — Очень по-мужски. Мог бы хотя бы сказать «я тебя ненавижу, мы расстаемся». Это… внесло бы ясность.       — Реджина, вообще-то я здесь из-за кольца, — оборвал мою тираду он. Я осеклась.       — А… ну да, — кашлянула я. — Оно же… оно же принадлежит…       — Принадлежит Эмэ, — кивнул он.       — Да-да, точно, — покивала я, стягивая ободок с пальца.       Холси терпеливо дожидался, пока я стащу чёртово кольцо, но оно словно вросло мне в кожу. Я почувствовала, как глаза наполняются слезами, рванула кольцо и протянула ему. А Лейтон взял и вдруг, размахнувшись, швырнул его куда-то в сторону, мгновенно потеряв из виду.       — Что?! — ошарашено выдохнула я. — Что ты сделал?!       — Это была последняя вещь, напоминающая мне об Эмэ, — проговорил Лейтон. — Теперь нет ни одной. Её больше нет.       Я умолкла и вдруг заметила: в его глазах больше не было той потухшей тоски, что загоралась там каждый раз как речь заходила об Эмэ или о мнимом предательстве ей. Неужели, он и вправду смог отпустить её?       — Я хотел бы в последний раз сказать о ней, если позволишь, — продолжил Лейтон. — Я не мог признаться тебе, да и себе, в том, что испытывал к Амаре всё это время. Не говоря ни слова, я дернула плечом, показывая, что не против.       — Когда Эмэ была рядом со мной, она страдала. И я страдал вместе с ней, каждый день, тонул с ней в её горе, настолько оно её затопило. Не было ни меня, ни её, была только большая беда, тянувшая нас обоих на дно. Когда она умерла, все те три дня я не был в шоке. Я испытал облегчение.       Каждое слово врезалось мне в сердце, а Лейтон говорил так, будто что-то изнутри старательно мешало ему сказать. Я знала, что, и он подтвердил это в следующую же секунду.       — Когда я осознал, о чём думаю, меня буквально оглушило чувство вины. Как я мог быть таким чёрствым? Я положил всю свою жизнь, чтобы только искупить эти мысли, чтобы не слышать навязчивые самоутешения, просящиеся в голову. Это продолжалось бы бесконечно, если бы я не узнал того, что связывало её с отцом.       Нет, это было правдой, Лейтон больше не страдал. Я осознала это, глядя ему в глаза, он словно переродился за эти несколько дней.       — Она покончила с собой не из-за меня, — качнул головой он. — Она ничего не делала ради меня, и я всегда это знал. Легкими деньгами Эмэ надеялась избавиться от ада, что окружил её. Когда план сорвался, она поняла, что этот ад не закончится никогда. Она не хотела больше боли, страданий, лишений. Она избрала легкий путь. О Слоан она не думала и о предательстве по отношению ко мне не думала тоже. Ты была права.       — Лейтон, это не значит, что Амара была плохим человеком, — возразила я.       — Нет, не была. Она была слабой, — кивнул Холси. — Я был готов пройти с ней весь её тяжелый путь, но она оборвала его, и я больше не обязан был страдать вместе с ней. Я был так окрылен, что даже не жалел о её смерти. Чёрт подери, я был рад тому, что она ушла.       Он закрыл глаза ладонью и позволил себе рассмеяться, а вместе с тем по его щекам покатились слёзы.       — Неизвестно, сколько я бы страдал от этого, если б не ты, — проговорил он, отнимая руку от лица. — Реджина, ты хоть представляешь, что сделала со мной? Стало одновременно и страшно и любопытно, я переминалась с ноги на ногу.       — Помогла тебе забыть о ней? — предположила я.       — Ты помогла мне понять, что я не обязан больше о ней помнить, — ответил Лейтон. — Мы с Амарой долго были вместе, и нечто очень прочное сковало меня с ней, но все время, что она была рядом, она только забирала. Ты рядом со мной всего ничего, а уже так много мне дала. Я ждала продолжения, трепеща от одной мысли, насколько круто сейчас всё может повернуться.       — Ты говорила, я никогда не полюблю тебя так же, как её — это правда, — кивнул он. — Потому что я никогда её не любил. Я мучился рядом с Амарой каждый день, и только ты помогла мне понять, что я не обязан был умирать вместе с ней. Она сделала свой выбор, и оба раза она не выбрала меня.       — Хочешь сказать, она тоже тебя не любила? — произнесла я.       — Конечно, нет, — рассмеялся Холси. — А откуда мне было знать, каково это, когда тебя кто-то любит? Я только с тобой это понял. Ты любишь меня, Реджина.       Это даже не был вопрос. Он знал. Да и я знала, что уж тут говорить, скрывать было глупо. А ещё я ужасно не хотела скрывать, хотела, наконец, без стеснения просто выдать ему всё, что думаю. Избавиться ото всей лжи до последней крупинки, до того она мне опротивела.       — И я люблю тебя, — вдруг проговорил Лейтон. — Я это не сразу понял, ведь тебя ни от кого не надо было спасать. Ты сама меня спасла. И я впервые хочу провести с женщиной всю жизнь не из чувства долга или вины, а потому что я счастлив рядом с ней.       — Любишь меня? — беззвучно переспросила я. — После всего? И даже того, что я скрывала про…       — Нет, — оборвал он. — Я сказал всё, что хотел об Эмэ. Больше ей нет места в нашей жизни.       Я впервые видела Лейтона таким. Он не улыбался, говорил об очень грустных, вообще-то, вещах, в его глазах всё ещё были слёзы, но он словно светился изнутри. Я поняла, именно таким он и был всегда, до тех пор пока не встретил Амару. С таким парнем подружился Алекс, к такому липли, как осы на мёд, все встречные девчонки. К полному чувств и эмоций, увлеченному, талантливому, любящему. В первую очередь, очень любящему жизнь.       — А я поступила, — мяукнула я сквозь слёзы.       — Ещё бы, — рассмеялся коротко Лейтон. — Помнишь, я удивлялся, как можно плакать, просто глядя на картину? — спросил вдруг он, взглянув на меня. Я кивнула.       — Оказывается, можно, — проронил Холси.       Сердце всё ещё стучало, как бешеное, от страха, но в душе разливалось облегчение и пьянящая радость. Я поддалась на объятия и, наконец, сделала то, о чём так долго мечтала: поцеловала Лейтона, не боясь, что кто-то увидит или не увидит или неправильно поймёт или ударит его. Просто сделала это, ни о чём не думая.       — Лейтон, — вспомнила я. — Спасибо за деньги, но не стоило…       — Какие деньги? — опомнился он.       — Это ведь ты внёс платёж? — Я кивнула на колледж. — Я не успела оплатить, а гонорар от сделки приберегла для тебя.       — Нет, я не вносил, — покачал головой Холси. — Я знал, что мама оставила тебе деньги, да и откуда у меня целых три тысячи? — Он улыбнулся.       — Тогда кто? — удивленно проронила я.       — А сама ещё не догадалась? — усмехнулся Лейтон. Всего секунда понадобилась мне, чтобы понять, кто мог доложить о подобном своём намерении Лейтону в последние дни.       — Алекс! — ахнула я.       — Он ведь сэкономил на поездке на острова, — кивнул Лейтон. — Решил вернуть должок. Я не стал его отговаривать.       — Ерунда, он мне ничего не должен, — нахмурилась я. — Это не отпуск был, а пытка! Тебе стоило отговорить!       — Нет, — качнул головой Холси. — Алекс принял это решение сам, кто я такой, чтобы решать, что ему стоит делать для тебя? Считай это прощальным подарком.       — Прощальным? — переспросила я. Холси кивнул.       — Алекс уезжает в Иллинойс, перевёлся туда в местный спортивный колледж, хочет попасть в «Чикаго Лайонс». Говорит, и к дому поближе.       Я испытала два чувства сразу — легкую тоску и радость за него. Алекс так хотел уехать, я знала, что в Мемфисе он не проживёт долго. Теперь, когда со мной съезжаться не было шансов, он решился на воплощение мечты.       — У меня для него тоже есть прощальный подарок, — хмыкнула я, качнув тубусом, где хранился в том числе и портрет Алекса, так и оставшийся в графике. — Надеюсь, успею отдать.       — Успеешь, — кивнул Лейтон.       Он так говорил об Алексе, что мне стало ясно — несмотря на то, что тот всё же решил покинуть Мемфис, они оба отпустили свои обиды. Наверное, потрясение, что Лейтон по милости Алекса пережил, сравняло их меж собой.       — Что ж, наш университет потерял сразу двоих студентов, — проронила я.       — Троих, — добавил Холси. — Я тоже отчислился.       — Серьезно? — ошарашено спросила я. — И что сказал твой отец? Он ведь…       Мне не дали договорить.       — Реджина! — Лейтон подхватил меня под пояс и поднял. — Ты не поняла? Я больше не должен никому лгать! Никто больше не должен! Ни долг, ни вина, ни отец больше не имеют надо мной власти.       Он поставил меня и обнял, а я вздохнула, серьёзно глядя ему в глаза.       — Твой отец любит тебя, как умеет, — проронила я. — Ты простишь его?       — Когда-нибудь, — пожал плечами Лейтон. — Теперь он помогает Слоан, искупает вину. А я рад, что не буду тянуть эту ношу всю жизнь.       — Ты достаточно сделал для неё, — напомнила я. Холси всё стоял, как будто мы чего-то ждали тут, у входа. Нерешительно подняв картину, я кивнула под ноги:       — Хочешь, я отдам её тебе?       — Повесишь дома, будем вместе любоваться, — ответил Холси.       — Ты всё ещё хочешь жить со мной? — рассмеялась я. — И даже еду мою будешь есть?       — Всю жизнь готов есть только её, — решительно объявил Лейтон.       — Даже если я добавлю туда тимьян? — игриво вопросила я.       — Даже если ты добавишь туда стрихнин, — улыбнулся он. Я рассмеялась, а он привлек меня к себе и поцеловал мои волосы.       — За эти два месяца ты знатно потрепала мне нервы и пару раз даже едва не довела до греха, — проговорил он мне на ухо, — но одно я понял наверняка: я хочу, чтобы так было всегда.       — Ладно, — просто ответила я, улыбаясь сквозь слёзы.       — Готова потерпеть мою семейку ещё немного? — усмехнулся он.       — Нет, — рассмеялась я, помотав головой. — Нет, я хочу терпеть твою семейку так долго, как это возможно.       Ещё как хочу, их всех! Даже Освальда, этого пронырливого хитрого говнюка! Хочу впитать это семейство кожей, стать его частью. Для этого не обязательно было даже в экспресс-режиме устраивать свадьбу; я словила легкий приступ эйфории от мысли, что просто могла быть рядом с Лейтоном и никогда с ним не расставаться. Теперь боязливые мысли, атаковавшие меня все эти дни, казались абсурдом: разве я могла когда-то всерьёз думать, что мы разлучимся? Нет, Джуди была права: я стала частью жизни Лейтона так же, как он стал частью моей. Теперь ничто не в силах этого изменить, никто не мог больше встать между нами — живой или мёртвый.       Лишь одно условие я поставила себе и ему на долгую память: никогда больше друг другу не лгать.