Зима пришла

Изо дня в день он, неизменно, вставал с рассветом и ложился за полночь. Дел, требовавших его внимания, с каждым днём, казалось, становилось всё больше: восстановление Винтерфелла, бесконечные письма, визиты северных лордов. Неужели жизнь короля так тяжела? Будучи лордом-командующим, Джон привык к работе и ответственности, но бремя короны Севера, которую он впрочем даже не носил, давило много сильнее. — Это нужно сделать немедленно, начинайте прямо сейчас, берите столько людей, сколько требуется. Зима наступила, — отдавал он приказания стюарду и управляющему. Работа по восстановлению замка шла полным ходом. — Слушаюсь, ваше величество, — управляющий поклонился. — Позвольте напомнить, милорд, что сегодня прилетели еще вороны — пергаменты, разумеется, не вскрыты, однако вам стоит поскорее на них взглянуть. — Я займусь этим, можете быть свободны, — распорядился Джон, нахмурившись, предчувствуя что-то недоброе, и зашагал по направлению к замку. Он работал в кабинете своего отца. О, сколько раз он думал о нём… Не проходило и дня, чтобы он не вспоминал о том, как лорд Эддард сидел в этом самом кресле, писал за этим самым столом… Удивительно, что эта часть замка смогла уцелеть, и теперь она наполняла Джона ностальгическими воспоминаниями. Ему отчаянно не хватало всей его семьи: Робба, Арьи, Брана, Рикона, даже леди Кейтелин, но особенно отца. Не смотря ни на что, отец всегда любил его, относясь, как к родному сыну. Это грело Джону душу, но порой, заставляло почувствовать свою неполноценность ещё острее. «Он должен был остаться жив, все они… Он, а не я. Он должен был быть здесь, он должен был править. А я… Я всего лишь его тень. Мне здесь не место», — твердил ему внутренний голос, так часто не дававший ему сомкнуть глаза, даже самой спокойной тихой ночью, мучая и изводя бесплотными воспоминаниями прошлого и разрушенными надеждами. И всё же, он чувствовал себя здесь дома. Одно из писем, пришедших сегодня, было скреплено тёмно-красным воском с оттиском трёхглавого дракона. «Дом Таргариенов, — Джон знал это. Тень пробежала по его серьёзному лицу, на лбу пролегли глубокие морщины. — Дом Таргариенов не принёс дому Старков ничего хорошего». Где-то глубоко внутри в нём закопошился испуганный мальчишка-бастард, боявшийся вскрывать этот пергамент. «Убей в себе мальчишку, Джон, убей его и дай родиться мужчине», — вспомнил он слова мейстера Эйемона. И сделав это однажды, он делал это каждый день. Усилием воли, он заставил мальчишку-бастарда внутри себя замолчать — король больше ничего не боялся. Джон сломал печать, чуть поспешней обычного, затем пробежался по тексту глазами — раз, другой, третий. Что ж, в глубине души он знал, что получит это письмо. Оно не сулило ему ни радости, ни удовлетворения, но сам факт, что он его получил, значил уже достаточно много. Ему нужно было сообщить новости сестре. «Не сестра она тебе, — промелькнуло в его голове, пока он надевал плащ, собираясь к ней. — Ты ей не брат, ты — бастард, она — леди, и кем бы ты ни стал, ты всегда будешь хуже неё, хуже, хуже, хуже… Ты отобрал её наследство, ты лишил её титула Хранительницы Севера, — гадкие мысли роились в его голове, множились, расползаясь как дождевые черви после летнего ливня. — Ты никогда не станешь таким, как она, никогда не будешь ей ровней…» Джон встряхнул головой, отгоняя эти мысли, и налил себе вина. Он мог приказывать кому угодно, но не себе. И это его злило. «Она моя сестра. Моя сестра… И еще этот мерзкий Бейлиш, — с мрачным раздражением думал он, — крутится около неё, постоянно шепчет ей что-то на ухо, я видел их в богороще, — неожиданно вспомнил он с гневом. — И сейчас я не оставлю её с ним. Ни за что. Я защищу её, как поклялся, она и так слишком многое пережила, она моя сестра, моя, моя!» — крепкое вино туманило голову, однако сейчас ему предстояло взять себя в руки и поговорить с ней о письме. Она стояла на стене, такая умиротворённая, спокойная, там же, где он видел её часом ранее. Такая восхитительно красивая, что у Джона перехватило дыхание. Сказывался мороз и крепкое вино. Джон на минуту заколебался: он не хотел мешать ей, — отчасти он понимал её чувства, её желание побыть наедине с собой, которое заставляло её так часто покидать замок, поднимаясь на стену. Но дело не терпело отлагательства. На его счастье, кажется, большой чёрный ворон уже нарушил её уединение. Выйдя из оцепенения, Джон поднялся к ней. Морозный воздух быстро отрезвлял, принося в его мысли желанный порядок, а в сердце — временное успокоение. — Я думала о зиме, — Санса тепло улыбнулась ему. Её улыбка выглядела умиротворяюще, а лицо излучало спокойствие и достоинство. От её улыбки, обращённой к нему, кровь прилила в голову и сердце застучало быстрее, словно отбивая ритмом её имя: «СансаСансаСанса…» «Это всего лишь вино и мороз» — сказал он себе, чуть более поспешно и смущённо, чем следовало. — Я тоже часто думаю об этом. И не только, — письмо тяготило его. Не сам пергамент, нет, а те обязательства, которые оно накладывало на него, как на короля Севера. Ему хотелось улыбнуться в ответ, но сказавшееся волнение мешало: улыбка получилась какой-то кривой и вымученной. — Вижу, ты нашла ворона Мормонта. Он много чего говорит, но ничего толкового от него не добиться, — Джон вытащил немного зерна для ворона — привычка, закрепившаяся за ним еще со времен службы в дозоре, как, впрочем, и сам ворон. — Скорее это он нашёл меня, — улыбнулась Санса. — Он принёс послание? Моя мать говорила «чёрные крылья — чёрные вести». «Наша мать», — хотела сказать она, но вовремя осеклась, вспомнив о том, что Кейтелин не была матерью Джона, и сейчас ей совсем не хотелось напоминать ему об этом. «Он мой брат, — подумала она, — теперь и навсегда. Единственный, который у меня теперь остался. Брат», — повторила она себе в который раз, чтобы самой как следует поверить в это. Она не считала его братом в детстве, что за ей нужда была, — у неё было трое родных, кровных братьев-Старков, а теперь остался только он. Брат-не-брат. «Мой король», — поспешила добавить она про себя. — Принёс, но не он, — ответил Джон. — Мне пришло письмо от Дейнерис Таргариен. Он внимательно изучающе посмотрел на Сансу. Она изменилась в лице. — Чего она хочет? — в её словах слышались неприязнь и скрытый страх. О страхе Джон знал всё, поэтому понял это без труда. — Она хочет личной встречи с ней на Драконьем Камне, либо с её человеком — севернее, возможно, с Тирионом Ланнистером, — Джон практически выплюнул имя этого дома, настолько неприятно ему было его произносить, — что более вероятно, учитывая, что зима уже наступила, и путь на юг стал еще длиннее и опаснее, чем прежде. — Где мы должны встретиться с ним? — Сансе всё это не нравилось, она была наслышана о Драконьей королеве, и о том, что она делает с неугодными. — Где я должен буду встретиться с ним, — поправил её Джон. — Ты останешься в Винтерфелле, Санса. — Джон внимательно следил за её реакцией. — Но Джон, я знаю его, — Санса смутилась, — ведь ты знаешь, что я… была его женой. Да, он Ланнистер, — Санса также с усилием выговорила это имя, — но он не такой, как они все. Он всегда был добр ко мне. Возьми меня с собой, возможно, нам будет легче договориться с ним вместе, — она умоляюще смотрела на Джона. Ей отчаянно не хотелось снова оставаться одной. — Нет, Санса. Я поеду один. — Он поднял ладонь перед собой, в жесте, означающим, что он не желает, чтобы его перебивали. — Я тоже знаю беса, я хорошо помню его, — на стене мы расстались почти что друзьями, но кто знает, каков он сейчас. Прошло много времени, и он вполне мог перемениться ко мне. К нам. — Его взгляд был холодным, а голос твёрдым. — Ты останешься здесь. В Винтерфелле всегда должен быть Старк. Санса опустила глаза. Просить его бесполезно, поняла она. Сейчас с ней говорил больше не брат, но король. «Не брат он тебе больше. Брат-не-брат», — Санса устыдилась своих мыслей, но что-то во всём его виде, взгляде, голосе, которым он говорил с нею сейчас и ранее, подсказывало ей, что она права. — Как прикажете, ваше величество, — Санса присела в реверансе и направилась к замку. Джон не стал её останавливать. Он провожал её молча, только взглядом. Вот она спускается, с молчаливым достоинством, настоящая леди. «Она никогда не признает во мне брата», — подумал он с горечью, и, в общем, был прав.