Зима пришла

Бран и Мира уже были в дне пути до Стены, когда Бран решил, что им нужно передохнуть. Мира пыталась разжечь костёр, чтобы немного согреться, но пока не преуспевала в этом. Еды, которую можно было приготовить, всё равно больше не было — осталось только немного желудей, которые можно было растолочь и съесть, но вкус у них был тошнотворно горький, поэтому Бран предпочитал голодать. Они расположились у большого сердце-дерева, в той самой богороще, где когда-то Джон Сноу приносил свои обеты Дозору, будучи еще мальчишкой. «Боги, как давно это было, — думал Бран. — Целую вечность назад». Теперь, когда Трёхглазый Ворон погиб, он знал, что пришёл его черед. Он должен стать им, должен научиться летать, или уступить и умереть. Но умирать Бран не собирался. Он так долго, так отчаянно боролся за свою жизнь, столько пережил и столько потерял, что не собирался сдаваться просто так. Сейчас он должен был учиться, настолько долго и настолько часто, как это представлялось возможным. «Я должен научиться летать…» Ему не приходилось даже думать об этом, как только он прикасался своими тонкими измождёнными пальцами к корням сердце-дерева; эта мысль была первым, что возникало у него в голове; он не думал её — он её чувствовал, подобно тому, как чувствовал себя частью каждой снежинки, устилающей промерзшую землю, чувствовал себя ручьём, прокладывающим себе дорогу под толщей льда, чувствовал себя гниющей под снегом травой. Он мог быть здесь и нигде одновременно, мог быть на юге, на западе, на востоке, сегодня, вчера или тысячи лет назад. Он видел, как создавались и рушились империи, он видел все сражения, о которых рассказывал ему мейстер Лювин, он встречался с героями из сказок Старой Нэн лицом к лицу. Но каждый раз, как далеко бы он ни был, как бы глубоко во времени он ни блуждал, он чувствовал на себе печать Короля Ночи. Тяжелую, холодную, мёртвую, ненавидящую всё живое. Белый ходок, сидящий на мёртвой лошади, увидел его так же ясно, как Бран сам порой видел отца в богороще. Он ждал его, выслеживал и нашёл. Бран знал, что будет, если Король Ночи найдёт его снова. Смерть, холод, вечная зима, темнота, мрак. Боялся ли он смерти? И да, и нет. Он уже многому научился, чтобы понять, что смерть — ничто. Если ему суждено покинуть это больное, сломанное тело — пусть, его душа воспарит над ним, подобно тому, как он уже делал сотни раз; он станет волком, совой, вороном. Он может быть лосем или медведем, или листом дерева, камнем, корой. Он перестанет зависеть от себя, он станет вечностью, станет ничем — станет всем. Но в то же самое время Бран понимал, что не может умереть. Не должен. Жойен и Трёхглазый Ворон Брандон Риверс отдали свои жизни за то, чтобы он научился летать, чтобы он сделал что-то важное, что-то значимое, что будет иметь смысл не только сегодня, через год или через сто лет, но всегда. И он совершенно точно знал, что это имеет отношение к Королю Ночи. Бран подвинулся поближе к огромному в своей высоте и обхвату чар-древу. Он вскинул голову — снизу не было понятно, где заканчивается красная раскидистая древесная крона. Бран провёл рукой по стволу и ощутил еле уловимое, понятное только ему одному тепло. Казалось, что под корой дерева была какая-то пульсация: какие-то невидимые сосуды, сплетаясь между собой, несли мириады мельчайших частиц знания, вечной мудрости, растворённых в соке времени. Они уходили в землю и снова поднимались, жадно всасываясь через ствол большими красными листьями; затем листья опадали, изгнивали, продолжая питать дерево и быть его частью, и этот круговорот длился целую вечность. «Пора», — сказал себе он и обнял руками-веточками толстые белые корни. Бран закрыл глаза и… полетел. Он оказался в Винтерфелле, в крипте. Гнетущее безмолвие разбивал шум приближающихся шагов. Из-за поворота со свечой в руке показался его брат Джон Сноу. «Надеюсь, он жив», — с отчаянием подумал Бран. Джон подходил всё ближе, ближе, сердце Брана бешено стучало, — ему казалось, нет, он был уверен, что брат видит его. Он хотел крикнуть, позвать его, но не смог. В горле стоял ком. Джон прошёл мимо, к статуе тёти Лианны. Он вложил синюю зимнюю розу в её холодную каменную ладонь. Несколько секунд спустя что-то изменилась, статуя как будто ожила, она стала похожа на человека, на настоящую леди Лианну, глаза её заблестели, пальцы сжались вокруг розы и руки Джона, который внезапно стал больше похож не на себя, а на лорда Эддарда в молодости. «Обещай мне, Нед, обещай мне… — по её лицу текли слёзы, пальцы крепко сжимали цветок, его шипы проткнули тонкую белую кожу и вдоль её руки сочилась струйка крови, окашивая её светлую одежду в красный цвет. — Обещай мне, Нед, обещай…» Её лицо снова обратилось в камень, навсегда сохранив выражение немой скорби и смирения. Бран закрыл глаза, и крипта исчезла. Следующее видение было ярче предыдущего. Бран стоял в богороще Винтерфелла. Всё вокруг было ослепительно белым от снега. Он видел двух людей, стоящих к нему спиной. Мужчина обнимал женщину за плечи, а она опустила голову ему на плечо. В груди болезненно защемило — он узнал в них своих родителей. «Отец! — закричал он, — мама!» Но они не услышали его и не обернулись. «Один из них станет принцем, — сказал отец каким-то чужим, неестественным голосом, — другой — королём». Это видение исчезло еще быстрее предыдущего. Затем он увидел женщину в белых одеждах, стоящую на фоне то ли снега, то ли пепла; на её голову надевали корону белого и червонного золота, которая кровоточила. «Да правит она долго!» — слышалось ниоткуда. Бран снова провалился в темноту. Из этой темноты появилась рука с тонким острым клинком-лезвием, она рассекла темноту, как чёрную ткань, и из разреза брызнула алая кровь. «Валар моргулис», — услышал Бран, и всё снова исчезло. Дальше видения понеслись одно за другим, сменяя друг друга так быстро, что он не успевал запомнить ничего; он словно попал в водоворот событий, его закрутило в бешенном темпе, засасывая в какие-то петли. Пространство и время проносилось перед ним, искривляясь, как мятая материя, то останавливаясь, то ускоряясь в бешеном темпе. Казалось, он воспарил над миром, он видел всё, — он не видел ничего. В этом состоянии транса, почти ослепший и не понимающий даже мизерной крупицы своих видений, он слышал чётко только слова. Каждое из них отпечатывалось в мозгу красной вспышкой, голову изнутри словно окутало дымом, он слышал слова и зрительно воспринимал их, как красные огненные искры: «Азор Ахай возродится, — высокий взывающий к нему голос был женским и мужским одновременно, — среди соли и дыма для последней битвы со злом». Бран боялся, что от нестерпимого огненного света его глаза лопнут и вытекут из глазниц, подобно раскаленной лаве. «И вынет он из огня пылающий меч Светозарный. Если он победит, настанет лето, которому не будет конца, и сама смерть склонит перед ним колено», — в ушах стоял оглушительный треск, как будто сотни молотов одновременно опускались на огромную наковальню. Бран пронзительно закричал, падая в темноту, ему казалось, что он ослеп от искр, от всполохов пламени, от едкого дыма; в голове была мгла, лёгкие как будто тлели изнутри. Он расцепил пальцы, отпуская белые корни, и впал в забытьё. «Я падаю, я опять падаю…» — такими были его последние мысли. Спустя какое-то время острая боль пронзила его глаза — огня вокруг больше не было, но до невозможности яркий белый снег не давал смотреть вокруг без боли. Голова всё еще гудела. В следующий миг он увидел перед собой тёмное пятно, очертания которого со временем прояснились и стали лицом Миры. Она смотрела на него испуганно и беспомощно, в тёплых карих глазах застыло выражение немого ужаса. — Бран, ты кричал! Ты напугал меня! — она всё еще потряхивала его за плечи. — С тобой всё хорошо? — Мира… — Бран поглядел остекленевшим взглядом на неё, и куда-то сквозь неё— Сегодня я летал… — Что ты видел, скажи мне? — она смотрела на него с надеждой, с отчаянием, почти как на бога. — Я видел Смерть, Мира. Но я видел и Жизнь.